Россия как сухопутная империя: почему колониализм не закончился в XIX веке? Объясняет эксперт Антон Сайфуллаев. Часть I

Колониализм принято связывать с морскими империями — Британией, Францией, Испанией. Но существовала и другая модель — сухопутная, развивавшаяся без океанов и заморских территорий. Россия на протяжении нескольких столетий расширялась за счёт соседних народов и регионов, формируя собственную систему центра и периферии. Можно ли говорить о российском колониализме как о непрерывной политике? В чём его особенности и чем он отличается от западных имперских практик? Об этом "Idel.Реалии" поговорили с доктором гуманитарных наук, преподавателем Варшавского университета Антоном Сайфуллаевым. Представляем первую часть беседы.

Антон Сайфуллаев — руководитель Инициативы деколониальных исследований при Институте межкультурных исследований Восточной и Центральной Европы. Он также занимает должность заместителя директора Института Центральной Европы в Люблине (Польша). Специализируется на постколониальной и деколониальной теории применительно к Восточной Европе и постсоветскому пространству. Исследует постсоветские политические системы.

— Вы занимаетесь постколониальными исследованиями. Что такое колониализм в целом и есть ли у него какие-то российские особенности?

— Начну очень стандартно: вопрос вроде бы простой, но ответов на него — огромное количество. Колониализм — явление само по себе довольно знакомое, оно существует в обиходе, в таком обычном политическом, социальном, культурном словаре. Мы привыкли ассоциировать колониализм с подчинением, большими империями, которые приходят, скажем так, на "менее развитые" территории и начинают их эксплуатировать.

На самом деле колониализм имеет очень много версий. И, кроме обычного завоевательского, оседленческого колониализма (от англ. settler colonialism — "Idel.Реалии"), есть также его разнообразные дискурсивные проявления и инструменты — например, ориентализм или расизм.

Ориентализм — это западноевропейское восприятие и изображение Востока, которое зародилось в эпоху Просвещения и романтизма, характеризующееся экзотизацией, стереотипами и, согласно Эдварду Саиду, интеллектуальным обоснованием колониального господства. Это культурный дискурс, представляющий Ближний Восток, Азию и Северную Африку как таинственный, чувственный, но "отсталый" мир, противопоставляемый рациональному Западу.

У российского или российско-советского колониализма есть своя специфика. И эта специфика, между прочим, является причиной того, почему колониальное влияние России на соседние территории и то, как она ведёт себя сегодня в глобальном масштабе, трудно понять и описать в традиционных категориях колониального анализа, к которым мы привыкли.

Ведь, говоря о колониализме, мы имеем в виду прежде всего западный колониализм, морской колониализм: Англию, Францию, Бельгию — европейские страны, которые после эпохи Великих географических открытий начали колонизировать, по сути, весь мир.

В российском случае этот колониализм имеет особенность — он сухопутный. Это отличает его от упомянутых больших имперских колониализмов Запада. Сухопутный колониализм — более структурен, он более нацелен на подчинение, более вертикален, потому что всё-таки логика этого подчинения (если даже речь идёт, например, о каком-то военном или экономическом аспекте) — более явная и очевидная.

Например, в разных областях влияния российского колониализма и экспансионизма мы можем наблюдать свою специфику. Так, в Восточной Европе это прежде всего основано на знании, на идеологии, на политике национального ограничения. Это национальное ограничение вообще есть везде, но в таком контексте — например, в контексте Беларуси, Украины или Молдовы — не работают расовые или ориентальные маркеры. Всё это работает чуть-чуть по-другому.

В то же время одной из главных особенностей российского колониализма является то, что он проявляется по-разному в разных частях мира. Я имею в виду то, что сама по себе Российская империя — сухопутная, а сухопутные империи огромные (например, Китай или та же самая Россия, которая занимает большую часть Евразии). И, соответственно, на каждом направлении существует своя определённая стратегия. Есть так называемый внутренний колониализм, который, мне кажется, понимается чуть-чуть ошибочно в контексте российской историографии, российской интеллектуальной мысли...

— Вы имеете в виду концепцию, которую описал Александр Эткинд?

— Да. Но и не только. Внутренний колониализм — насколько можно прочитать его извне — в российском интеллектуальном пространстве всё-таки понимается на каком-то кастовом и экономическом измерении: мол, одни русские колонизировали других русских. Но, по сути, внутренний колониализм не прекращается в границах Российской империи, Советского Союза, Российской Федерации — России с XVI столетия. Я имею в виду прежде всего многочисленные народы, этносы, этнические группы, которые уже более 500 лет находятся в составе России.

И в этом понимании мы должны чуть-чуть изменить это понятие, эту терминологию в контексте российского колониализма, потому что центр всё так же продолжает использовать колониальные инструменты внутри страны, внутри субъектов (сейчас они называются субъектами Российской Федерации).

В то же время есть ещё и Центральная Азия, например. Тут мы более или менее можем это представить в таких классических интерпретационных рамках — то есть с использованием классических инструментов, таких как как ориентализм или расизм. Частично это касается также и Кавказа: в равной степени как так называемого Северного, который находится в составе Российской империи, и Южного, который представляет собой три [независимые] кавказские республики.

Примеры колониальных завоеваний

— Давайте обратимся к каким-то историческим событиям, чтобы наши слушатели, зрители и читатели более отчётливо себе представляли, что такое колониальная политика. Например, взятие Казани — это колониальная история?

— Взятие Казани в середине XVI столетия является, можно сказать, таким стартовым пунктом российского экспансионизма, который уже довольно скоро начинает перерастать в колониализм. Что интересно — по времени это совпадает с эпохой Великих географических открытий. То есть можно сказать, что даже Россия двигалась в каких-то глобальных трендах XVI века, также пробуя развивать и проводить политику экспансионизма, открывать новые территории и при этом как бы ведя поиск новых экономических возможностей. <...>

История — это такой пластилин, который мы можем интерпретировать множеством способов. Если мы накладываем колониальную линзу или теорию (постколониальную, например) на историю России, то мы можем наблюдать то, что само по себе [усиление] Москвы происходит внутри большего формирования, которым являлась Золотая Орда. И, по сути, мы видим период колониального распада, когда одна страна возвышается, становится сильнее и, скажем так, уже на остатках более крупного формирования начинает разрастаться и укрепляться.

То же самое произошло и с Москвой. Основные центры — в равной степени как политические, так и экономические — были Москвой подчинены. Я имею в виду Казань, Астрахань и потом уже Сибирское ханство, которое открыло дорогу на восток. И с конца XVI века мы уже имеем дело с колониализмом, но не с колониальной политикой, потому что, как и в случае с этим глобальным колониализмом, всё это происходило прежде всего из-за экономической мотивации: поиска каких-то новых территорий, новых богатств.

В российском контексте это тоже происходило: только не по морю, а по суше. И вместе с упадком Сибирского ханства открылась дорога на восток. Я имею в виду — на север и восток: то бишь Якутия и далее Чукотка и так далее. Это уже XVII столетие. В российской мысли тоже про это писали — например, Борис Кагарлицкий упоминал про это. Первая фаза российского колониализма является, скорее, экономически мотивированной некоторыми, скажем так, социальными группами населения. Например, казакамии. Все мы знаем, что, например, покорение Сибири происходило казаками Ермака. Поэтому это связывается прежде всего с экономической мотивацией, с довольно лёгким входом на эти территории — они огромные, они необузданные.

И только потом государство начинает этим интересоваться и начинает вводить уже более структурную политику — то, что мы можем характеризовать как колониальную политику. Я имею в виду оседленческую: то есть начинают создаваться города. Если мы посмотрим на современную карту Российской Федерации или, скажем так, на территорию, которую в общепринятом языке мы понимаем как Сибирь, то мы увидим, что города начинают появляться примерно в то же самое время. Это XVII-XVIII столетия, когда государство начинает уже более интенсивно входить на эти территории и фиксировать их при помощи такого оседленческого колониализма.

Следующий этап — это XIX-начало XX столетия, когда продолжается политика оседленческого колониализма. Тут речь идет в том числе о модели, которая очень сильно развилась в Советском Союзе — здесь колонизация, среди прочего, происходила при помощи тюремной системы: например, ГУЛАГа. Вся экономическая инфраструктура, которая создавалась на Крайнем Севере и Дальнем Востоке, в значительной степени была возведена в 1920-1930-е годы [силами] заключённых.

Колониализм в российском, в российско-советском контексте имеет очень много уровней и очень много сторон, которые следует учитывать и понимать как одно целое, потому что мы имеем отношение с целенаправленной политикой.

И ещё добавлю: колониальная политика внутри того образования, которое мы сегодня называем Российской Федерацией, никогда не прекращалась. Начавшись в XVI веке, она продолжается до сих пор.

— Вот к этому у меня следующий вопрос. Если мы рассмотрим современную Россию, недавние российско-чеченские войны — это колониальная история?

— Безусловно, на 100%. Это продолжение того, что было не закончено в XIX столетии. Мы привыкли понимать историю с перспективы пережитого. И то, что находится не очень далеко [во временном отрезке] — скажем, 100, 120 лет [назад] — мы уже как бы отрываемся от этого контекста, отрываемся от этих процессов и уже не понимаем и не связываем их с современностью.

Российская политика после 1991 года и, например, чеченские войны являются безусловным продолжением того, что, по сути, не было закончено в XIX столетии. Плюс тут еще следует отметить, что именно в Советском Союзе завершилось полноценное присоединение — не только номинальное, но и формальное. И колониальная политика на так называемых внутренних территориях России или тогда Советского Союза стала более интенсивной.

И фактически те процессы колониальной политики, которые не были закончены в Российской империи, а я напомню, что, например, та же так называемая Центральная Азия присоединилась позже всего, во второй половине XIX века...

— Я бы сказал — присоединена.

— Присоединена, да. По сути, была присоединена и захвачена. Если речь идёт о Кавказе — это тоже XIX столетие. С перспективы истории это очень маленькие расстояния. И следует понимать, что эти процессы никогда не были прерваны. Была другая идеологическая оболочка, но колониальная политика, например, в отношении Крайнего Севера или Сибири стала ещё жёстче. И она фактически завершила те процессы, которые не были закончены в Российской империи.

Российские этнографы еще в XIX столетии писали, что, например, чукотский народ — чукчи — не понимают концепта Российской империи, своего нахождения в составе чего-то большего. Они живут своей жизнью, платят этот натуральный налог и как бы вроде бы так и договаривались в XVIII столетии, когда завершались русско-чукотские войны (одни из самых длительных вообще в истории России) — что мы принимаем ваше подданство, но живём тут своей жизнью. И этот процесс закончился только в 1920-х-1930-х годах при помощи очень жёсткой политики большевиков, которые истребляли и физически, и забирали детей из семей в интернаты, русифицировали.

Я бы хотел сказать, что это было в прошлом, но ситуация в Украине и последние четыре года нам показывают, что используются абсолютно те же самые методы.

Следственная комиссия ООН назвала военным преступлением вывоз Россией украинских детей на свою территорию. Российские официальные лица о вывозе детей из Украины и "перевоспитании" их в духе любви к России говорят с гордостью, писала "Русская служба Би-би-си". Российские оккупационные власти в Луганской области Украины создали онлайн "каталог" украинских детей, предлагая их для принудительного "усыновления" через отдел образования, сообщал Euronews.

— Кстати, про русификацию. Является ли навязывание языка большинства представителям коренных народов или национальных меньшинств формой колониальной политики?

— В российском варианте — да, безусловно. И опять-таки тут следует понимать, что есть разные территориальные, пространственные, временные, культурные факторы и так далее.

Для некоторых уметь понимать и говорить по-русски является своего рода способом существования, например, в городском пространстве или карьерном. А в повседневной жизни мы будем использовать свой язык.

— Я пытаюсь не смешивать разные вещи. Например, каталонская история в Испании. Там тоже есть проблемы с каталанским языком, с его развитием и так далее. Очевидно, что со стороны центрального правительства есть давление в отношении региона. И в этом смысле отличается ли эта история от того, что мы наблюдаем в России?

— В контексте России размах значительно больше. Русский язык всегда был инструментом колониального давления и колониальной политики. Справедливости ради, следует сказать, что для империи это абсолютно нормально, когда язык метрополии является языком ключевым, является языком так называемых межнациональных отношений (как это называлось в Советском Союзе), а по сути — языком, на котором следует разговаривать с колонизатором.

В российском случае в разных частях влияния и действия российской колониальной политики русский язык исполняет свою роль. Например, в Восточной Европе русский язык безусловно является колониальным инструментом и нацелен на маргинализацию и истребление естественных [для этих мест] языков: скажем, белорусского или украинского. Украинский, скажем так, выжил благодаря ряду факторов в XX столетии прежде всего. С белорусским — история уже чуть похуже, и этот процесс русификации в Беларуси практически завершён.

Если мы, например, ведём речь о внутренних территориях России, то безусловно русский язык является одним из главных и образующих факторов политики и отношений подчинения внутри республик (автономных республик): например, в Якутии или Бурятии, Чукотском автономном округе. Русский язык — по сути, как это было в Советском Союзе — является ключом к образованию, к карьере. Незнание русского языка приводит к тому, что ты маргинализируешь свою собственную жизнь и остаёшься на каком-то уровне, через который ты уже не перейдёшь.

Пару лет назад я был на встрече с казахскими и кыргызскими журналистами. В ходе нее выявилась одна проблема — в Кыргызстане до недавнего времени не было [своих] учебников [английского языка]. Если кто-то хочет научиться английскому языку на уровне A1, A2, например, то он или она не найдёт учебника на основе кыргызского языка, который будет объяснять английский язык. То есть если ты хочешь знать английский, то ты должен сначала выучить русский язык, чтобы дальше продолжать саморазвитие.

Поэтому и занятие таких ключевых факторов, как информационное пространство, культурное, формирование понимания "низшая культура" и "высшая культура" (что является частью общепринятой колониальной политики повсеместно), в российском случае тоже присутствует. И это следует понимать и проговаривать.

В Советском Союзе, если мы зацепимся за эту опцию языка как средства — не только русского языка, а вообще языка как средства контроля — тоже следует понимать, что для колониализма характерно навязывание такого определённого аппарата, который структурирует всё понимание и знание о происходящем.

В Советском Союзе язык — если мы говорим о терминологии и словаре — безусловно связывал колониализм, империализм и экспансионизм исключительно с Западом. Это Запад империалистический, это Запад колониальный, это Запад расовый. Понятно, что всё это было обусловлено Холодной войной, геополитикой и так далее. Но в своём собственном дворе, на своих собственных территориях это удалось привить.

Поэтому, например, понимание того, что российский колониализм существует и тоже использует какие-то расовые маркеры, чтобы вести эту политику подчинения (языкового, дискурсивного, политического), присутствует. И присутствует ещё более интенсивно, чем на Западе сейчас.

— Из того, что вы сказали, у меня в голове всё время крутятся два слова — это "доминирование" и "подчинение" в привязке к колониализму. Оказывает ли колониализм влияние на успешность государства и благосостояние его граждан?

— Если речь идёт о метрополии... Опять-таки — в контексте России, Российской колониальной империи, российско-советской колониальной империи говорить о том, где находится метрополия, тяжеловато. Потому что всё-таки метрополия — это то, что находится на другом континенте, если мы ведём речь о морском колониализме.

Но в контексте сухопутной империи — это обычно какая-то государствообразующая территория, которой была Москва, европейская часть, северо-западная часть современной России. В Советском Союзе это значительно расширилось и на Восточную Европу — вот это триединство, которое ещё тянется со времён Российской империи, было очень актуально и в Советском Союзе. Вот этот треугольник Москва — Киев и где-то там на фоне Минск можно было бы идентифицировать как метрополию империи.

Возвращаясь к вашему вопросу: да, безусловно, подчинение есть и оно является тем, с чем колониализм прежде всего ассоциируется. Выстраиваются — в контексте особенно сухопутных колониализмов — центро-периферийные отношения, что в сущности закодировано тоже в самом названии, когда периферия, по сути, служит тому, чтобы накачивать центр экономически и, соответственно, культурно, политически и так далее.

Если мы с вами говорим, например, о метрополитарном характере, о европейской части России — безусловно, плюсы есть. Если мы с вами говорим про столицу или какие-то очень крупные российские города, то безусловно какие-то дивиденды из этого есть. Самые простые — это нефть и газ, которые продаются и которые так или иначе потом циркулируют в бюджете (в смысле эти средства).

Хуже, конечно, дело обстоит именно вот с этими перифериями. В контексте Российской Федерации я бы назвал это колониями, внутренними колониями. Всё-таки мы с вами ведём речь об одном государстве, в котором находится множество разных подчинённых территорий. И вот эти центро-периферийные отношения играют большую роль для метрополии, для европейской части России, для больших городов. А провинция или вот эти отдалённые территории всё-таки получают значительно меньше дивидендов, чем могли бы. По сути, мы можем тут употребить слово "выкачивание" — когда выкачиваются какие-то экономические и природные блага в центр.

В Советском Союзе, кстати (если мы идём в этом направлении), логика колониальной политики в отношении, например, Сибири или Крайнего Севера после войны была другая. Вместе с тем, когда обнаружились нефте- и газовые месторождения, когда начала развиваться добывающая и перерабатывающая промышленность, в Советском Союзе это функционировало чуть-чуть по-другому. То есть колониализм имел явно оседленческий характер: создавались города вокруг фабрик, вокруг поселений, начала создаваться сеть малых и средних городов на очень безлюдных территориях, где нет людей на многие тысячи километров. И эта сеть, безусловно, давала большие дивиденды до 1980-х годов, когда пришёл кризис, цены на нефть рухнули — и Советский Союз начал пикировать. Этот процесс закончился в 1991 году.

Уже в современной России было очень нерентабельно удерживать такую сеть городов, такого рода оседленческий колониализм. И, как мы понимаем, население этих городов формировалось не из местных людей — местное население обслуживало эти города, а квалифицированные кадры приезжали из центральных частей, из европейских частей Советского Союза, из той же Беларуси, Украины, между прочим.

В 1990-х удерживать это стало очень нерентабельно, потому что экономически это должно приносить пользу. В связи с тем, что происходило в 1990-е и в начале XXI столетия, это было абсолютно нерентабельно — надо было удерживать большую инфраструктуру малых и средних городов. Поэтому мы видели отток населения из этих городов, мы видели города-призраки. Население начало убывать, а система перешла на новую, скажем так, вахтовую систему обслуживания этого всего. Что более рентабельно и экономически выгодно.

Это, кстати, повлияло в экономическом плане и на периферии — они стали менее снабжаемы из центра, они стали менее дотационные (они всё время дотационные), но вместе с тем, как убыло население и убыла такая потребность удерживать эту большую экономическую структуру, соответственно, денег стало тоже меньше.

Во второй части интервью Антон Сайфуллаев расскажет о том, почему российское общество не переосмыслило своё имперское прошлое и как это влияет на отношения Москвы с соседними странами и народами внутри самой России.

Подписывайтесь на наш канал в Telegram.