Предприниматель Рамиль Вагапов покинул Россию (он жил в Башкортостане и Татарстане) в мае прошлого года и запросил политическое убежище во Франции. В интервью "Idel.Реалии" он рассказал о причинах эмиграции, бизнесе во время войны, отношении окружения к полномасштабному вторжению в Украину и о том, как он устроился в новой стране.
"К Путину у меня с самого начала было очень плохое отношение"
— Расскажите, пожалуйста, о себе.
— Я родился 8 августа 1972 года в Уфе. Учился в школе в Салавате, до 1989 года жил там, а потом уехал учиться на химический факультет Ленинградского (ныне Санкт-Петербургского) университета; в 1994 году я его окончил. Один год проработал в школе в Башкортостане учителем химии. Потом — несколько лет на объединении "Салаватнефтеоргсинтез": сперва аппаратчиком, затем инженером в опытном цехе, был председателем профкома.
Где-то в конце 1990-х годов я ушел в бизнес: занимался оптовой торговлей различными химическими реактивами, потом довольно долго работал в фармацевтике. Был руководителем крупных оптовых предприятий, по работе очень много ездил по Башкортостану, побывал не по одному разу в каждом районе.
В 2008-2009 годах учился в Международном институте менеджмента в Москве, в Школe бизнеса Открытого университета (Великобритания). В середине десятых годов я переехал в Казань, потому что перешел в организацию, которая занималась оптовой торговлей автозапчастями. В ней я руководил регионом Поволжье, куда входили Татарстан, Чувашия, Марий Эл, Мордовия, Самарская, Ульяновская, Пензенская области и так далее.
— Когда вы начали интересоваться политикой?
— Я думаю, это был восьмой или девятый класс школы. На одном из уроков истории был вопрос про колониальные завоевания различных европейских стран — Британии, Франции, Испании и других. Дома я спросил отца: является ли Россия колониальной державой, ведь она не отправляла свои войска через моря и океаны на захват чужих земель? Он мне сказал очень простую вещь — в России не умели строить корабли. Это, мол, сложно и дорого, а вот дать человеку ружье или пику, намотать ему на ноги лапти и отправить грабить соседние регионы — это довольно просто.
Примерно в то же время папа привез из командировки хороший коротковолновый радиоприемник — и мы часто слушали вместе "Голос Америки", "Радио Свобода", обсуждая потом услышанное. Папа очень активно интересовался всеми вопросами, связанными с политикой, и что-то мне объяснял. Помню, когда началась перестройка, он так обрадовался, что пошел на почту и отправил Горбачеву телеграмму со словами благодарности.
Ещё я помню, что в конце 1980-х мы ездили в Латвию и Литву и застали там все эти бурные обсуждения гражданами накануне провозглашения этими республиками независимости от СССР. Это активно обсуждалось и у нас в школе, с учителями.
— На местные события вы тоже обращали внимание?
— Конечно. Прежде всего, на те, которые были связаны с экологией. Помню, где-то в конце 1987 года в Уфе прошли экологические манифестации, и мы это обсуждали в школе. Нам об этом рассказали учителя, зачитывая сообщения официальных газет о том, что там якобы были пьяные. Я выступил и сказал: "Почему вы так говорите? Это же неправда". Мне сказали, что моё мнение — неправильное, но за то, что я его высказал, мне подарили набор фломастеров. Странные, в общем, были времена… Но с той поры я не переставал интересоваться политикой.
— В конце 1980-х-начале 1990-х вы учились в Ленинграде, ныне Санкт-Петербурге, который тогда был одним из главных центров демократической активности в стране…
— Да, студенты активно интересовались политикой, принимали в ней участие. Я тогда всё время пропадал у Казанского собора, где постоянно происходили различные события — митинги, пикеты и так далее. Иногда я и сам участвовал в подобных акциях. Так, где-то летом 1989 года, после жестокого разгона китайскими властями протестов на площади Тяньаньмэнь, мы с моими факультетскими друзьям провели суточную символическую голодовку возле китайского консульства в Ленинграде в знак солидарности с китайскими студентами.
— Продолжилась ли как-то ваша активистская деятельность после учебы?
— После того как я закончил университет и вернулся в Башкортостан, у меня родились дети. Затем, когда я занялся бизнесом, у меня появился интернет — и я очень много времени проводил на различных политических площадках, форумах; в частности, в "Живом журнале".
Я жил в те годы некоей "двойной" жизнью, если так можно выразиться. Экономика в России была тогда на подъеме, я зарабатывал неплохие деньги, мы растили детей… В целом экономическая ситуация и мой уровень жизни меня вполне устраивали, хотя бизнесмены уже чувствовали начинающееся давление государства. И в то же время меня совершенно не устраивала политическая ситуация в стране — ни по каким параметрам.
— Что именно вас не устраивало?
— Во-первых, очень глубокое воздействие на меня оказала первая война в Чечне. Тогда ещё была какая-то свобода слова — и можно было открыто писать и говорить об этом. Я воспринимал эту войну очень негативно. Ещё больше это негативное отношение усилилось, когда к власти пришел Путин и развязал в Чечне вторую войну.
Вообще, к Путину у меня с самого начала было очень плохое отношение. Я никогда не был его сторонником и абсолютно не понимал тех людей, которые восхищенно говорили о нем, как о молодом демократичном реформаторе.
И я добавлю, что политическая ситуация в Башкортостане меня тоже во многом не устраивала. Я помню президентские выборы в республике, проходившие в 2003 году. Тогда я очень сильно поругался с одним своим коллегой по поводу одного из кандидатов в президенты. Он, помнится, выступал за банкира Сергея Веремеенко; коллега сказал примерно следующее: "Надо, наконец, этих башкир приструнить, поставить на республику нормального, нашего кандидата". Я тогда впервые осознал, что патриотичности в нашей многонациональной республике на самом деле не существует.
Это было для меня болезненным моментом. Я увидел, что такие люди с промосковским имперским сознанием активно приветствовали приход Путина, его наступление на суверенитет национальных республик — и в дальнейшем проталкивали эту московскую повестку.
— Вы тогда принимали какое-то участие в местной политике, в башкирском национальном движении?
— Нет, в то время в этом движении я не участвовал, не был причастен к каким-то башкирским национальным организациям. Тогда я был больше сосредоточен на исламе. Думаю, причина моей малой политической активности в те годы ещё и в том, что в свое время мой пятилетний отъезд на учебу в Санкт-Петербург оторвал меня от башкортостанской политической повестки.
Потом, в 2015 году, я переехал в Казань и с тех пор приезжал в Башкортостан лишь навестить родных. Нужно также учитывать и то, что я вырос в Салавате — это довольно специфический, разноплановый, молодой город, фактически без башкирского бэкграунда. Но я, конечно, всё читал, наблюдал за местными политическими новостями. Следил за событиями на Куштау в 2020 году — как раз во время самых жарких дней в августе я оказался там, поскольку приехал в гости к родителям в деревню Яр-Бишкадак, которая находится рядом с Торатау и Куштау. Я ведь там всё детство провел, рядом с нашими шиханами. И 16 августа, когда гора была обратно отбита активистами, я всё это видел и был участником этих событий.
"Испугались даже те, которые сначала поддерживали войну"
— Где вы встретили начало полномасштабной войны России с Украиной?
— Эти события застали меня в Москве, куда я приехал по личным делам. Я проснулся рано утром, в шесть часов — и увидел, что мой телефон забит сообщениями от моей очень близкой подруги украинки, которая живет в США. Она мне писала: "Рамиль, хватит спать, тут такое". А мы с ней ещё за полгода до этого активно обсуждали, будет ли полноценная война или нет. Она говорила, что Россия не посмеет напасть. Я говорил, что нападет — было видно, что градус событий всё время рос и рос.
Отмечу, что война России с Украиной, по моему убеждению, идет ещё как минимум с 2014 года — с захвата Крыма и агрессии на Донбассе. Уже в то время я поругался с некоторыми довольно близкими друзьями, которые поддерживали российские действия. Решил, что я не могу общаться с людьми, которые настроены столь противоположно всем моим понятиям о справедливости, о хорошем и плохом. Я разорвал с ними отношения и нисколько не жалею.
— Какие чувства, какие мысли у вас возникли при первых сообщениях из Украины?
— Я был шокирован. Я воспринял эти события как катастрофические. И до сих пор их считаю таковыми.
— Как отнеслась к этим событиям ваша семья?
— Моя дочь — ей тогда было 25 лет — уехала из России где-то через неделю после начала вторжения и больше в РФ не возвращалась. У неё была хорошая работа в Академии наук РФ. У них с мужем были визы, они уехали в Финляндию и там остались. Сыну был 21 год, он уехал летом 2022 года, поскольку ему угрожала мобилизация. Доучиться он не успел.
— А как восприняли войну окружающие?
— Через день после начала вторжения я самолетом возвращался в Казань. Перед вылетом я сидел в бизнес-зале — и всё было по-прежнему: по телевизору показывали, как "доблестная российская армия уже сейчас возьмет Киев", люди вокруг пили шампанское, ели какие-то вкусные закуски. Все было красиво, самолеты летали. Но через несколько дней у меня перестала работать карта Visa — вступили в действие первые западные санкции против России. И дальше это всё начало развиваться.
Я считал, что будет катастрофа. Вернувшись на работу, я разговаривал об этом со своими сотрудниками. Но, прямо скажем, я был довольно одинок в своем мнении. Большинство либо поддерживали агрессию, либо недоумевали. Причем я за эти три года до отъезда из России, наблюдая за людьми, увидел несколько стадий изменений отношения к войне — и для меня это тоже было тяжелым моральным ударом.
— Что вы имеете в виду?
— Первые три-четыре месяца, пока в России не закрутили гайки и не заткнули глотки всем, я говорил с людьми о войне, вел свой Telegram-канал. Делал перепосты из СМИ, где сообщалось о российских ракетных ударах по жилым домам в Украине, о жертвах среди мирного населения. Мне в личку начали сыпаться комментарии и угрозы (из-за этого, по словам Вагапова, он удалил канал — "Idel.Реалии").
При разговорах с друзьями, знакомыми, коллегами по работе я увидел, что многие были растеряны. А другие меня удивили — они говорили, что надо их, украинцев, разбомбить. У меня это вызывало эмоциональную антипатию; я пытался их убеждать, но натыкался как бы на глухую стену.
Потом первый яростный вой у таких людей сменился недоумением — мол, почему мы не выиграли войну за три дня? А в сентябре 2022 года все настроения людей изменились радикально — грянула мобилизация. У нас было много сотрудников-мужчин призывного возраста. Я помню, как они испугались; даже те, которые сначала поддерживали войну. Они спрашивали меня, что будет, стоит ли уехать. Некоторые начали прятаться. Я знаю много людей, которые шарахались, боясь, что подъездная дверь хлопнет. Мне человек рассказывал, как он через сугробы убежал, увидев, что у его подъезда остановилась какая-то машина. Все это было.
Сотрудникам начали приходить повестки — и я помог нескольким людям избежать мобилизации и отправки на фронт.
— Каким образом? И отразилось ли это как-то на вас в дальнейшем?
— Скажу так — поскольку повестки приходили людям не на дом, а на адрес нашей организации, я помог им избежать вручения повесток. В первые недели после объявления мобилизации это можно было сделать, не привлекая особого внимания. У меня рука бы не поднялась выдать человеку повестку — я понимал, что это будет означать изменение его статуса. Большего я сейчас рассказать не могу; скажу лишь, что это стало одной из причин моего отъезда из России.
Помните, люди, говоря о сталинских временах, задавались вопросом: "Кто же написал все эти доносы?" А их написали вот эти люди, которые рядом с вами жили, рядом с вами работали. Они стали гораздо более легко относиться к тому, чтобы сдать "врага", сдать коллегу, обрекая его на вполне серьезные статьи УК.
— Как, по вашим наблюдениям, менялись настроения людей в дальнейшем?
— Эти настроения прошли через несколько стадий. После окончания "частичной мобилизации" люди вроде успокоились. В 2023 году никаких прилетов беспилотников по Татарстану ещё не было, всё вроде бы спокойно. В Казани кафе полны людей. Ладно, Европа закрылась для поездок, но зато открылись многие другие страны. Хотя многие стали жаловаться, что всё дорожает — та же Турция подорожала. Телефоны что-то подорожали. Кто-то не смог купить свою любимую посудомойку Bosch, которую давно хотел.
А в 2024 году у людей появилось ощущение, что что-то происходит не так. Пошли прилеты. У многих людей призвали на войну родственников, друзей, знакомых — и всё больше становилось погибших.
— Привело ли это к осознанию, что нужно прекращать войну?
— Я полагаю, многие люди воспринимали и продолжают всё это воспринимать как временные трудности, которые так или иначе будет преодолены. Настроения, конечно, качались. В 2024 году началась эта трампистская эпопея (избирательная кампания Дональда Трампа на пост президента США — "Idel.Реалии") — и появилось какое-то воодушевление, что скоро, мол, мы с Западом помиримся. Я помню, как мои коллеги говорили, что всё вернется обратно: здесь откроется автосалон Hyundai, здесь Toyota, здесь откроется IKEA; да, они нам не нужны, но будут в ногах валяться. И когда ничего такого не произошло, у людей вновь возникла неопределенность. И она только нарастает и по сей день.
"Всё работало до 2022 года прекрасно"
— С начала полномасштабного вторжения в Украину и до отъезда из России вы продолжали жить в Казани и заниматься бизнесом. Как война сказалась на предпринимателях?
— Повторюсь, в эти годы я работал руководителем регионов в компании, которая занимается оптовой торговлей автозапчастями. Сферой моей ответственности было практически все Поволжье. До 2022 года компания довольно активно развивалась — рынок автозапчастей рос, продажи самих автомобилей относительно хорошо развивались. Мы продавали автозапчасти для легковых автомобилей, в основном иностранного производства — для европейских, корейских, японских марок.
До 2022 года вся логистика рынка была идеально отрегулирована. Запчасти для машины из Германии оказывались в Казани через 4-5 дней. Все это работало очень быстро и очень хорошо.
По запчастям из Китая — там обычно был другой путь. Они из Шанхая где-то грузятся в контейнер, неделю плывут до Амстердама, из Амстердама полтора дня идут до Москвы, и из Москвы через день приходят в Казань. То есть тоже 15-20 дней. Вся логистика идеальная, рынок автомобилей очень большой, очень много таксистов на Volkswagen, на Skoda.
Всё это работало до 2022 года прекрасно.
— А потом?
— В 2022 году — сразу после начала полномасштабного вторжения в Украину — произошло резкое изменение. Большинство европейских производителей моментально остановили продажи в Россию. В тот момент — весной и летом — начали очень сильно, в два-три раза, расти цены на эти запчасти, на дорогие европейские модели. Появился дефицит — и автолюбители, владельцы это сразу же почувствовали.
Но к концу 2022 года открылись объездные каналы для поставки автозапчастей в Россию через сопредельные страны. Это, прежде всего, конечно, Беларусь, через некоторое время заработал и Казахстан. На этой волне очень сильно разбогатели и другие государства — например, Армения, ставшая хабом для перевалочного импорта через Европу, в меньшей степени — Грузия.
Словом, наладился "серый" импорт, и с его помощью дефицит был побежден. Товары вернулись на рынок, хотя и увеличились в цене в два-три раза. Проблемы, правда, оставались у дилерских центров, поскольку они не могли ремонтировать "Тойоты" или "Мерседесы" по гарантии, потому что эти компании отключили им возможность поставки запчастей напрямую.
В 2023 году ситуация вновь стала сильно меняться, поскольку европейские производители стали блокировать каналы "серого" импорта, отслеживая, куда дальше пойдет их товар. Далее очень сильно упало качество товаров, потому что попер фальсификат. Российские власти, как известно, отказались отслеживать его на границе.
Вместе с тем в том же 2023 году заработал вплотную Китай. Все начали возить товары из Китая по доступной цене. Логистика сперва была относительно хорошая, но массовое переключение на Китай вызвало другую проблему — эта логистика перестала справляться. К тому же все железные дороги были перегружены перевозками военной техники. И те запчасти, которые раньше прибывали из Китая за две-три недели, теперь стали прибывать за два месяца, за три месяца, а то и за полгода.
А в 2024 году, по моим наблюдениям, начал происходить перелом, охлаждение экономики.
— В чем заключался этот перелом?
— Рост экономики начал сокращаться, я бы сказал — издыхать. В то же время из-за ранее вброшенной денежной массы начала увеличиваться инфляция. Люди, которые, казалось бы, в 2023 году были счастливы из-за того, что у них неплохие зарплаты и все остальное, вдруг поняли, что в 2024 году те же самые зарплаты котируются уже гораздо дешевле.
И в том же году в бизнесе началась другая проблема — с рынка исчезли люди. Ещё до этого очень сильно "подорожали" люди низкой квалификации. Если до 2022 года на склад сотрудников можно было набрать за 30-35 тысяч рублей в месяц, то в 2023 году очень сильно начали расти маркетплейсы. Они открывали большие склады и выгребали людей на очень большие зарплаты — в 70, а то и в 80-90 тысяч рублей. Много стали зарабатывать курьеры. Вообще, низовой персонал стал хорошо зарабатывать — и на рынке труда появился дефицит.
К тому же огромное количество людей вымыло в армию, на военные производства. Как сейчас помню, были объявления, что приглашаются люди без опыта работы на производство в "Алабуге" (Особая экономическая зона в Татарстане, где в том числе собирают ударные дроны — "Idel.Реалии") с зарплатой в 150-200 тысяч рублей в месяц.
В общем, в 2024 году совокупность всех этих факторов и отсутствие перспектив привело к замедлению роста экономики. И конец того года шел уже в попытках стабилизировать существующее положение, постараться не потерять имеющееся, сократить затраты. Если конкретно говорить по нашей компании, то у нас до этого был распланирован график открытия новых подразделений и все остальное. Фактически всё это было зарезано в конце 2024 года. И это у всех так.
"Я чувствую себя здесь, во Франции, свободно"
— Как и когда вы уехали из России?
— Я уехал в мае 2025 года. У меня была французская туристическая виза. И, в общем-то, я сперва ехал лишь отдохнуть на недельку. К тому времени я уже находился в стрессе, поскольку чувствовал непосредственную угрозу для себя. Но, только прилетев во Францию, я узнал, что возвращаться мне не стоит. И я как был с одним рюкзаком, так и сдался в Лионе французским властям, запросив политическое убежище.
— Какие основания для этого вы указали в своем кейсе?
— Я подал заявление по нескольким пунктам: угроза преследования за мое отношение к войне с Украиной и отдельные действия, связанные с этим — в частности, моя помощь людям, которым угрожала мобилизация. Другие обстоятельства указать сейчас не могу, но отмечу, что любое из этих действий в соответствии с российским законодательством подлежит довольно суровому наказанию. Я указал также, что уже неоднократно привлекал внимание российских правоохранительных органов.
На данный момент решения по кейсу нет. По предварительной оценке французских властей, мои основания были достаточными для рассмотрения.
— Возбуждали ли на вас в России административное или уголовное дело за упомянутые вами действия или за вашу антивоенную позицию?
— Сейчас не буду отвечать на этот вопрос. Опять-таки — в связи с тем, что мое положение является неопределенным и зависит от многих факторов, в том числе от решения французского правительства.
— Как вы устроились во Франции?
— В конце мая меня из Лиона перенаправили в Париж. И там я и живу в настоящее время. Живу один, бытовые условия вполне сносные. И на продукты питания, и на товары первой необходимости средств хватает. У меня были кое-какие накопления, но в целом я живу очень скромной жизнью, она меня полностью на данный момент устраивает. Теоретически я могу запросить право на работу после полугода проживания, но дело в том, что все-таки мой уровень знания языка и уровень компетенций недостаточны на данный момент. Мне проще дождаться решения вопроса об убежище. Я уже прошел интервью, решение нужно ждать от месяца до года.
— У вас, вероятно, пока много свободного времени. Чем вы занимаетесь?
— Пять дней в неделю у меня уроки французского языка. Я приехал во Францию, зная лишь как поздороваться. Сейчас я уже могу разговаривать на какие-то банальные, общие темы.
Я учусь заочно в некоторых учебных заведениях, которые мне интересны, где-то прокачиваю свои навыки. Изучаю Париж, много читаю об истории и культуре Франции. Я довольно активный читатель — сразу же нашел здесь книжный клуб и собеседников в нем. Мы вместе читаем книги, обсуждаем прочитанное.
Кроме того, я активно участвую в политической жизни, завел свой YouTube-канал. Знакомлюсь со многими людьми из татарского национального движения и людьми, связанными с антиколониальным движением. Мы здесь близко общаемся с Фаритом Закиевым — председателем Всетатарского общественного центра. Мне было интересно послушать его рассказы об истории татарского национального движения, особенно в 1990-е и 2000-е годы.
Вообще, мой отъезд ведь был довольно спонтанным, я не готовился заранее, не собирал чемоданы. Франция фактически была случайным выбором, но, что называется, хвала Всевышнему — я думаю, что совершенно не ошибся в том месте, в котором я нахожусь, потому что она меня устраивает по всем практически критериям.
Мне нравится сама страна, мне нравится климат, мне нравятся французы, мне нравится их отношение к жизни и ещё много других вещей. Я чувствую себя здесь, во Франции, свободно, чувствую, что я могу говорить и делать то, что хочу. Я только могу сказать спасибо Франции, которая мне это дала. Есть целая куча людей, которые в худшем положении, чем я.
— Чем вы планируете заниматься в дальнейшем, где намерены работать?
— Франция предлагает так называемый интеграционный пакет: то есть людям, которые признаны политическими беженцами, предлагается подписать специальный контракт, который включает обучение французскому языку, изучение истории и культуры Франции, возможность получения какого-то образования —дополнительного или переобучения, помощь в поиске работы.
У меня, конечно, есть компетенции и как у химика по образованию, и как у менеджера, но вряд ли я смогу здесь их реализовать — тут другой менталитет, другие навыки управления. Но я умею делать кучу вещей, и для меня нет никаких проблем, если мне будет предложено заниматься каким-то физическим трудом. Например, захочу ли я пойти печь хлеб? Да запросто. Нужно будет, пойду работать в пекарню.
Подписывайтесь на наш канал в Telegram.
