Член Платформы Парламентской ассамблеи Совета Европы по диалогу с российскими демократическими силами Лана Пылаева говорит о связи между имперской политикой, подавлением региональной идентичности и ростом насилия в современной России. По ее мнению, вытеснение национальных языков, преследование активистов и запрет дискуссий о самоопределении — части единой системы, воспроизводящей агрессию как внутри страны, так и за ее пределами. В интервью "Idel.Реалии" Пылаева рассказала о своем видении этих проблем и о планах работы в новосозданной Платформе.
Русификация и дискриминация
— Между последними переписями населения в России число носителей коми языка сократилось почти на треть. В чем вы видите причины?
— Еще с 2018 года у нас началась реформа образования, [в соответствии с которой] изучение языков коренных народов России (я буду использовать этот термин) перестало быть обязательным.
Летом 2018 года российская Госдума закрепила строгую "добровольность" изучения родных языков; соответствующие поправки были приняты в федеральный закон "Об образовании".
В январе 2019 года Консультативный комитет Рамочной конвенции о защите национальных меньшинств Совета Европы раскритиковал Россию за национальную политику. Эксперты выразили обеспокоенность "растущим доминированием русского языка" при одновременном "отсутствии эффективной поддержки языков национальных меньшинств".
Ранее российское независимое СМИ "Такие дела" со ссылкой на экспертов писало, что доля российских школьников, которые учатся на родных языках, кроме русского, с 2016-го по 2023 год уменьшилась в два раза. Преподавание на 38 языках прекратилось полностью. Как отмечалось в заметке, к такой ситуации привел целый комплекс проблем, включая падение интереса к родным языкам, сокращение числа уроков, нехватка учителей и разрыв с зарубежными партнерами из-за санкций.
После значительного сопротивления эту реформу все-таки немножечко подкорректировали и оставили языки в формате регионального компонента как элемент по выбору.
Сейчас [оказывается] сильное давление, особенно на учеников старших классов, чтобы они выбирали вместо коми языка русский язык и дополнительно готовились к выпускным экзаменам в девятом и одиннадцатом классах.
Единый государственный экзамен (ЕГЭ) в России сдают лишь на русском языке, на региональных языках это делать запрещено, даже если школьник обучался на одном из госязыков республик России.
Также дополнительно идет давление на учителей, потому что в целом не так много учителей коми языка; из-за того, что маленькое количество часов, у них получается очень маленькая ставка и зарплата. То есть это та позиция, [работая] на которой учителю очень сложно выжить.
В 2025 году дополнительно сократили количество часов обучения в начальной школе, потому что там по "гигиеническим нормам" не проходило такое количество предметов, а нужно было добавить "Разговоры о важном".
Согласно новым учебным планам Минпросвещения России, с первого сентября 2025 года в первом классе предметы "родной язык" и "литературное чтение на родном языке" преподаются не два, а один час в неделю; а в школах с нерусским языком обучения — два часа вместо трех.
В последнее время российские власти существенно усилили роль идеологической пропаганды среди детей и подростков. С сентября 2022 года в школах проводятся уроки "Разговоры о важном", в рамках которых учащимся, в частности, рассказывают о важности войны с Украиной и конфронтации с Западом. Официально власти заявляют, что предмет направлен на "укрепление традиционных духовно-нравственных ценностей" и "воспитание патриотизма" среди российских школьников. По словам Владимира Путина, "Разговоры о важном" "имеют хороший результат".
И получается, что из-за того, что у нас [местный язык] находится в региональном компоненте, он всегда ниже по значению перед федеральным компонентом. Поэтому, когда нужно что-то добавить, всегда будет урезаться региональный компонент.
И в целом [форсирование] русификации в Коми чувствовалось давно. Например, я во время своего обучения в школе ни разу не учила коми язык. У меня была коми литература, если я не ошибаюсь, одну четверть, где мы читали коми произведения — и все.
— На русском языке, я так понимаю?
— Я, если честно, сейчас не могу даже вспомнить, потому что это было в начальной школе, то есть первый-третий классы. Затем я училась в двух школах, а потом в Лицее народной дипломатии. И, к сожалению, я нигде не сталкивалась ни с коми литературой, ни с коми культурой, ни с изучением коми языка. Я знаю, что такая ситуация была типична не для всех школ: во многих других школах — районных, например — все-таки был коми язык, но все зависело от преподавателя: насколько глубоко он преподавался или насколько формально он преподавался.
В целом мы сейчас видим значительный тренд на замещение коми языка русским языком. И многие люди, с которыми я разговариваю, тоже говорят, что, например, не хотят разговаривать со своими детьми на коми языке, потому что потом будет акцент в русском языке. Они не хотят подвергать своих детей этому стрессу, потому что все мы знаем, какое ругательство в русском присутствует: "Ты что, по-русски не понимаешь?". И когда человек говорит с акцентом на русском языке, это, конечно, сразу же вызывает вопросы: типа, откуда ты, [как будто] что-то не так.
Мне кажется, в целом сейчас идет очень сильное [форсирование] русификации. Есть ЕГЭ, есть другие подобные инструменты именно федерального уровня. На обучение [в университетах] в основном [едут в] Санкт-Петербург, Москву. У нас, конечно, очень много студентов ехало в Санкт-Петербург, я тоже поехала учиться в Санкт-Петербург. Родители в Коми еще считают, что для будущего их детей им лучше хорошо знать русский язык.
— Вы используете такие сильные слова, как "русификация". Ранее вы говорили, что региональные языки "вытесняются из обихода", и это делается "намеренно и последовательно". Почему вы считаете, что это делается намеренно? Разве это не общая тенденция в мире, например? Есть много языков разных стран, которые тоже теряют количество носителей. Почему в России это другой кейс, на ваш взгляд?
— В России это другой кейс, потому что сама тема очень сильно секьюритизирована (эта тема рассматривается через призму национальной безопасности, пространство допустимой дискуссии в значительной степени задаётся и контролируется государством, из-за чего любые попытки открытого обсуждения национальных вопросов нередко воспринимаются как угроза или проявление сепаратизма, объяснила собеседница на этапе редактирования текста "Idel.Реалии").
А давайте попробуем сейчас организовать дискуссию в Сыктывкаре — в столице Республике Коми — на тему доступности коми языка. Я предположу, что нам, скорее всего, не дадут ее провести. Особенно если мы будем затрагивать аспекты реальной представленности представителей коми народа в тех местах, где принимаются решения, [говорить] о возможности реально заявлять о своих правах, о своей культурной идентичности.
Поэтому я считаю, что в России это целенаправленная борьба за такого в каком-то смысле усредненного гражданина, который, с одной стороны, должен иметь эту идентичность, быть коми, чтобы его эффективно "продавать" на Запад, рассказывая о том, какая дружная семья народов у нас внутри [России]. А, с другой, он должен быть удобным и русским: понятным, легко описываемым, не требующим каких-то особых прав и вполне таким как мягкая глина, из которой можно слепить все, что угодно.
Те люди, которые говорят, что "это наша территория, здесь жили наши предки, мы говорим на своем языке, который даже не славянский, мы хотим иметь возможность решать то, что происходит на наших территориях, мы хотим иметь возможность быть коми" — это явно угроза. Это угроза централизации России, это угроза московскому доминированию. Это просто в чистом виде та же самая колониальная политика.
И мне хочется добавить еще одно страшное слово в [список] тех, что я уже называла. Это то, что Россия — все-таки империя; и политика, которая [проводится] в отношении всех регионов, и в особенности к представителям коренных народов — это колониальная политика.
— Вы вновь используете довольно сильные слова: "колониальная", "империя", "доминирование Москвы" и так далее. Ранее среди ваших приоритетов в качестве члена Платформы ПАСЕ вы называли "демонтаж москвоцентризма во взглядах на Россию". Что это такое, вы можете объяснить?
— Да, конечно. Мне кажется, что сейчас большая часть информации, которая циркулируется как в российских оппозиционных, так и в зарубежных медиа — это, скорее, информация, которая получена из федеральных источников. То есть это информация, которая фокусирует [оптику] на том, что происходит в Москве, и в целом взгляд на Россию, проблемы России [из Москвы] — этот взгляд очень москвоцентричен. Даже если посмотреть на состав нашей Платформы, то большая часть участников — москвичи. Они значительно больше представлены, чем представители любых других регионов.
Как мы учим историю, например? Если посмотреть внутри России, то учебники истории будут написаны с точки зрения человека, который живет в Москве или в Санкт-Петербурге и рассказывает об изменениях страны с точки зрения как раз-таки себя, с точки зрения человека, который находится в Петербурге. Поэтому колонизация Сибири, колонизация коми будут описываться [так, как если бы] "Россия благополучно приросла землями и ресурсами". И я считаю, что это москвоцентричный взгляд.
И как раз-таки в нашем совместном с "Эхо" проекте мы пытались дать голос представителям коренных народов и рассказать про историю именно с точки зрения самих регионов. То есть то, что в Коми была колонизация, были войны, была насильственная христианизация. И как это выглядело именно с точки зрения Сыктывкара.
То же самое касается европейских медиа и вообще в целом зарубежных медиа. Большая часть людей, с которыми они разговаривают, берут интервью, — это москвичи, которые будут рассказывать именно про федеральную повестку. Для них (не хочу никого сейчас обижать), мне кажется, в целом проблема исчезновения языков коренных народов, невозможности быть коми или быть саха в современной России — не близка, у них нет этого опыта, поэтому они не могут его отразить.
Для меня очень важно сейчас как раз включать разные группы в этот диалог и подсвечивать этот опыт. И, собственно, поэтому я упомянула и ЛГБТК+, и феминистские организации. Мне кажется, мы слишком долго вычищали это гражданское общество и в целом то, кто может говорить, а кто у нас "неправильный" и чей опыт "неправильный". Но у нас есть этот опыт.
У меня как у коми есть опыт дискриминации. Мне говорили: "А, ты не русская, сразу видно, а откуда ты?". <...> Да, я действительно не русская, я коми. Но тем не менее это все равно какое-то дискриминирующее отношение, оно чувствуется. Мне тоже говорили, например, что я "умная для коми", почти такая же умная, как русская.
Я понимаю, что у многих россиян, которые, может быть, не являются представителями коренных народов или этнических меньшинств, нет этого опыта, они не могут сказать [о таком]. То же самое с феминистским взглядом и феминистским подходом: то, что испытывают женщины, многие мужчины с этим не сталкиваются, но это не значит, что этого опыта нет. Он есть, но вы его не испытали.
Может ли Россия переосмыслить свой колониализм?
— Вы верите, что наступит такой период в России, когда доминирующим взглядом будет, например, осуждение колониального прошлого, и даже жители Кремля на всю страну будут говорить, что Россия была колониальной, мы это осуждаем?
— Я, с одной стороны, верю, а, с другой, хотела бы, чтобы это наступило. И это дает мне силы заниматься тем, чем я занимаюсь. Потому что мне кажется, что это очень важно.
Может быть, сейчас будет совсем такой философский тейк, но в России, как мы видим, очень много насилия. Вся система контроля — как раз-таки колониального — построена на насилии. Сейчас у нас очень сильные репрессии в отношении представителей коренных народов. Наша организация Komi Daily признана "террористической". [Преследуют и дискриминируют] феминисток и женщин в целом, ведь ограничиваются права — репродуктивные, навязываются "традиционные ценности". То же самое с представителями ЛГБТК+ сообщества, которые просто по факту существования признаны "экстремистами".
И мне кажется, что нам очень важно говорить об этом насилии, потому что это система воспроизводства насилия. Как говорили представительницы Феминистского антивоенного сопротивления: "Война начинается дома". Вот с допущения такого насилия, с допущения домашнего насилия, ксенофобии, расизма мы нормализуем такое поведение. И сейчас оно вылилось в агрессию, направленную на другие страны — это Чечня (в настоящее время официально считается субъектом Российской Федерации, сторонники независимости Чечни не согласны с этим и настаивают на признании независимости Чечни — "Idel.Реалии"), Грузия, Украина.
— Вы говорите про дискуссии, про отсутствие насилия в перспективе. Давайте представим себе, что будет демократическая Россия. Если она наступит, в этой России, на ваш взгляд, должно быть право на ненасильственный выход из состава государства?
— Я думаю, да. Как во многих федерациях, я думаю, это важная часть федеративного договора. Но опять-таки, я сразу скажу, что я исхожу из немного других предпосылок, когда отвечаю на этот вопрос.
Я бы хотела, чтобы мы как коми выжили, чтобы коми культура сохранилась, коми народ сохранился. И, выходя из дома в Сыктывкаре или в деревне, я слышала коми речь и могла разговаривать на коми. Чтобы мы могли гулять по нашей парме, собирать грибы, ягоды, любоваться ее красотой. Парма — так мы называем тайгу, лес.
И как это будет реализовано в рамках независимого государства — в рамках субъекта федерации, субъекта конфедерации или чего угодно — для меня это, скорее, инструмент для того, чтобы достичь благополучия коми. И в любом случае — в случае независимого государства, в случае федерации нужно будет проделать большую работу по пересмотру законодательства; придется договариваться и разговаривать с представителями Москвы и знакомиться с представителями соседних регионов, более плотно налаживать связи. Мне кажется, горизонтальные связи между коренными народами или другими регионами России (нынешней России, скажу так) — это в любом случае то, что даст устойчивость будущей конструкции.
— Вы упомянули о том, что будете общаться с Москвой, но в сегодняшних реалиях даже слово "сепаратизм" — это какое-то негативное слово в русском языке, а сепаратистские взгляды уголовно преследуются в Российской Федерации. Как вы считаете, в будущем сепаратистские взгляды должны быть уголовно наказуемы?
— Я за дискуссии. Мне кажется, сейчас именно запрет на дискуссии приводит к радикализации самого этого дискурса. Если бы была возможность встретиться, договорившись друг с другом о форме этой дискуссии, чтобы это все-таки был, грубо говоря, не срач, а плодотворная дискуссия по вопросу — обсудить, какие есть доводы "за", какие — "против". Представить это все в открытой дискуссии, в которой каждый человек, каждый представитель коми может высказаться. Тогда это будет возможно.
Я не считаю, что мы должны ограничивать эту дискуссию. Мы как раз-таки, мне кажется, ограничивали ее слишком долго. Слишком долго тема национальностей была таким запретным топиком, запретной темой для разговора еще с советских времен. Опять-таки, я тут соглашусь со своей коллегой, со своей менторкой Екатериной Зибровой, которая говорит, что тема национальностей очень сильно секьюритизирована в России. И эта история идет еще из советского периода.
Когда мы начинаем беседовать на эти темы, пытаться осознать колониальную травму, пытаться осознать свою идентичность: где границы, каким именно образом происходила эта колонизация, какие травмы это оставило, тут в целом мы опять натыкаемся на то же самое — [на необходимость] работы с памятью, например, с работой "Мемориала" или других. Мы почему-то блокируем дискуссии на такие острые темы и тем самым радикализируем их, потому что выталкиваем ее из легального поля.
Поэтому я надеюсь, что в любом случае в прекрасной Республике Коми будущего важно делать площадки для диалога и включать как можно больше представителей общества в эти дискуссии. Потому что именно такая форма, на мой взгляд, является устойчивой формой для будущего. И поэтому я тоже вижу свою часть в участии в Платформе ПАСЕ. Это возможность нам поговорить. Я знаю, что это будут сложные разговоры, у многих представителей там совсем отличные от меня взгляды, что касается судьбы Коми. Но тем не менее нам важно все равно научиться говорить друг с другом.
— Вы говорите о важности свободы слова и недопустимости запрета дискуссий. Но я открываю первый же пост после объявления о вашем участии в Платформе — "Эхо" публикует комментарий о вас на своём сайте и в Facebook. Вы обратили внимание, какое количество хейта появилось под этой публикацией?
— Нет, я, если честно, не читала эти комментарии. Если вы мне сейчас расскажете, то я узнаю о них.
— Если честно, это даже рассказывать неприлично. Люди могут пойти и посмотреть. Но суть не в том, насколько они некрасивые. Суть в том, что люди, которые выражают хейтспич, тоже не должны быть ограничены?
— Нет, я все-таки за форму. Мне кажется, нам важно договориться о форме общения. Есть разные инструменты для этого; может быть, вы знаете, например, инструменты ненасильственного общения. Можно прибегать к помощи фасилитатора (от англ. facilitate — облегчать, способствовать, помогать; это человек, который обеспечивает успешную групповую коммуникацию — "Idel.Реалии"), который может наладить дискуссию.
Я все-таки за общение без оскорблений, за возможность выражать свое мнение и быть услышанным, но не за оскорбления. Когда мне говорят, что я что-то делаю неправильно — это одно. У нас у каждого свое видение, свое мнение, и я готова представить, что другой человек на моем месте поступил бы по-другому. Но когда мне говорят, что со мной что-то не так, то это, конечно, переходит границы. И поэтому я думаю, что нам важно договориться о форме этой дискуссии.
С кем возможны альянсы?
— Ранее вы говорили о кооперации с ЛГБТК+, феминистскими сообществами. Насколько российское общество, на ваш взгляд, готово принять эти меньшинства?
— Ну, я бы не сказала, что феминистское движение — это меньшинство. Все-таки женщины составляют 50 процентов населения в среднем. Поэтому называть 50 процентов населения меньшинством у меня бы математически язык не повернулся.
— Да, мы же не говорим о женщинах в целом. Мы говорим о сообществе феминисток. Наверное, не все женщины в России ассоциируют себя с сообществом феминисток.
— Тут, конечно, я соглашусь. Ладно, это немного другая дискуссия, давайте не будем туда ходить; про очернение разных терминов, включая деколонизацию и феминизм.
Я думаю, что в России сейчас довольно сложно говорить о том, к чему общество готово или нет, потому что люди — особенно с 2022 года — живут под очень сильным гнетом пропаганды. И я это слышу от тех людей, которые находятся в России и с которыми я продолжаю общаться. [Они говорят], что это просто непрекращающийся поток. И чисто с точки зрения психологии понятно, как это работает.
Поэтому опять-таки — да, это будет долгий и сложный процесс, разговор, который будет сопровождаться хейтом и прочими другими насильственными практиками. Мне кажется, без этого никуда. Я понимаю, что общество, возможно, еще не совсем готово, и эти дискурсы очень активно накачиваются пропагандой для того, чтобы как раз-таки найти таких внутренних врагов — "неправильных" граждан, которые что-то не то делают в спальне или хотят себе какие-то права. И здесь, мне кажется, мы — как коренные народы — как раз очень близки с этими двумя движениями, потому что мы тоже значительно криминализованы и так же не принимаемы большинством.
— А как вы думаете, коренные народы — их представители, активисты — готовы признать права ЛГБТК+ и женщин?
— Здесь опять-таки нет такого, что активисты коренных народов — какие-то немножечко такие клоны друг друга. Здесь есть очень много разных людей, и я вижу, что особенно молодое поколение деколониальных активистов (которых очень много появилось с 2022 года), конечно, гораздо более открыто относится и к феминистской оптике, и к ЛГБТК сообществу — и поддерживает их.
Мне кажется, это тоже очень важный момент, потому что нам важно объединяться, не играть в игру с нулевой суммой. Кремль со своим колониальным проектом пытается разделить нас, подчеркивая наши отличия, а [нам надо] видеть какие-то общности и объединяться.
В любом случае я вижу в этом потенциал для взаимодействия, для обмена практиками, которые работают, и для поддержки друг друга. В самом начале полномасштабного вторжения именно Феминистское антивоенное сопротивление (ФАС) было той организацией, которая настаивала на включении деколониальных инициатив в разные антивоенные конференции. Когда нас приглашали как активисток ФАС, мы всегда говорили: "Нужно позвать представителей коренных народов, деколониальных движений". Поэтому, мне кажется, нам важно работать совместно.
Денег становится меньше
— В России стремительно растет уровень семейно-бытового насилия, а полномасштабная война только усугубила ситуацию. Мы смотрим на сообщения СМИ — кейсов становится все больше. При этом власти активно пропагандируют "традиционные ценности", призывают студенток рожать, делать ставку на семью и материнство, подменяя реальную защиту женщин лозунгами. Как изменилась жизнь российских женщин после полномасштабного вторжения России в Украину и почему положение коренных народов во многом отражает те же проблемы?
— Есть много исследований, которые показывают, что во время катаклизмов и, собственно, войн уязвимые группы страдают в первую очередь и больше всего. И здесь у нас произошло то же самое. Растущая бедность давит в первую очередь на уязвимые группы. И к ним, конечно же, относятся женщины, женщины пожилого возраста, женщины из числа коренных народов в том числе. Мы видим [последствия].
Если говорить именно про группу женщин из числа коренных народов, то это мобилизация мужчин в сельской местности, то есть большая часть работ легла на плечи женщин. Ограничение доступа к репродуктивным правам — это как раз-таки очень сильно заметно, этим занимаются активистки, пытаясь каким-то образом сбалансировать это в разных регионах, помогая получить доступ к разным видам и формам контрацепции.
Сейчас мы в Komi Daily готовим материал о просто ужасающем положении медицины в регионе. Из-за большого дефицита бюджета идет массовая оптимизация медицины, закрываются очень многие больницы и переносятся в Сыктывкар. С одной стороны, можно сказать, что это хорошо, потому что в Сыктывкаре будет современная медицинская помощь, но если проблема, например, у человека в Ижемском районе или даже Воркуте или в других местах, то ему нужно добираться до Сыктывкара.
То есть доступность медицины значительно снижается. И это, конечно, влияет на женщин. Если у женщины во время беременности, например, возникают какие-то сложности, то нужно ехать в другой населенный пункт, самой организовывать транспорт, самой организовывать возможность остаться в этом населенном пункте для того, чтобы сдать там анализы или еще что-то. Это, конечно, влияет на женщин и представительниц коренных народов в том числе.
Я уже не говорю о том, что у нас недоступна помощь на языке. Мою бабушку, которая не говорила на русском языке, в любой момент, когда ей нужно было сходить в больницу, нужно было сопровождать, потому что в Республике Коми врачи не говорят на коми. По крайней мере, большая часть. И нет такого требования, что в Республике Коми врачи должны понимать коми.
— Вы упомянули про деньги, что их становится меньше. Насколько это является следствием того, что государство тратится на войну?
— Во-первых, это является следствием колониальной политики Москвы. Потому что большая часть налогов из Коми идет в федеральный бюджет, и затем уже федеральный бюджет дарует нам эти деньги обратно в региональный бюджет.
— С барского плеча, вероятно. Как это происходит в других регионах.
— Да, конечно. Они очень "щедры" к нам, как к своей колонии. Примерно 70 процентов налогов уходят в федеральный бюджет, что, конечно, вызывает проблемы на местах. У нас сейчас — может быть, вы видели — было очень много отключений света из-за больших снегопадов, были обрывы линий, в очень многих деревнях и районах несколько дней не было света, или он периодически появлялся-выключался.
И как раз-таки очень мало людей, этих бригад "Россетей", которые могут чинить, потому что оптимизация, очень многие уехали на войну или на "новые территории" (оккупированные территории Украины — "Idel.Реалии"), чтобы там тоже заниматься реконструкцией за большие деньги. В самом регионе осталось очень мало людей. И да, мы сейчас остались наедине с разрушающейся инфраструктурой, за которую региональный бюджет теперь должен платить каким-то образом сам.
У нас, например, большая проблема старых нефтепроводов на севере республики, которые постоянно протекают. И очень много нефтеразливов. И тех активистов, которые раньше пытались следить за этими нефтеразливами, теперь преследуют, если они пытаются это делать; и штрафуют, например, за полет на дронах — это сейчас у нас тоже криминализовано. У нас большие проблемы с инфраструктурой.
Еще изменение климата, конечно, стоит упомянуть, потому что мы все-таки северный, приарктический регион — часть Республики Коми входит в арктическую зону Российской Федерации. И многие населенные пункты рассчитывают на зимники. Из-за изменения климата, из-за теплой осени и ранней весны зимники встают позднее и разрушаются раньше, что тоже, конечно, влияет на инфраструктуру и на доступность региона.
Зимники — это сезонные автомобильные дороги, функционирующие исключительно в условиях низких температур (обычно с декабря по апрель) в северных и труднодоступных районах (Сибирь, Крайний Север, Канада). Они прокладываются по замерзшим болотам, рекам, озерам и укатанному снегу для доставки грузов, техники и связи с удаленными населенными пунктами.
— У нас есть традиционный вопрос, я попрошу ответить на него максимально емко и коротко. А что после Путина?
— Большая работа.
Подписывайтесь на наш канал в Telegram.