Продвижение Российской империи на восток было не только делом военных экспедиций и административного освоения. Задолго до прихода гарнизонов и чиновников в отдалённых краях появлялись те, кто бежал от власти — люди, вынужденные самостоятельно создавать для себя новое пространство жизни и выживания. Четыре года войны в Украине вновь напомнили об этой давней российской закономерности. Однако если сегодня многие россияне уезжают в уже независимые соседние страны, то в XVIII–XIX веках часть подданных империи искала спасения на южной окраине Алтая, в зоне размытых рубежей между Российской и Цинской державами. Там складывался особый мир беглецов, старообрядцев и татарских переселенцев, стремившихся сохранить веру и привычный уклад вдали от столичных распоряжений. В колонке для "Idel.Реалии" журналист Мерхат Шарипжанов рассказывает о пограничье, где границы долго оставались условными, казахские кочевья соседствовали со староверческими заимками и татарскими мечетями, а люди учились выживать, балансируя между двумя империями.
С начала российского вторжения в Украину прошло уже четыре года. Десятки — если не сотни — тысяч россиян после объявленной Владимиром Путиным "частичной мобилизации" спешно уехали в соседние и дальние страны. Многие бежали в Казахстан.
Но этот текст не об этом. Он посвящен тому, как из неспокойной России в определенные времена безвременья бежали всегда. О том, что когда-то давно на южной окраине Российской империи — там, где карты расплывались и путались с китайскими землями — узкая горная граница сначала стала убежищем, а затем ловушкой для тех, кто хотел скрыться от имперского ока и контроля.
В XVIII–XIX веках южные отроги Алтая и многочисленные реки и озера на территории нынешней Восточно-Казахстанской области Казахстана находились между расплывчатыми рубежами России и Цинской империи. Это была серая зона гор и лесов и прилегающих к ним плодородных холмов и равнин, где государственная власть была заметно слабой, а граница существовала, скорее, на бумаге, чем в реальности.
После принятия закона Святейшим Синодом в 1722 году, который лишил старообрядцев прав и объявил их веру ересью, приверженцы "старой веры" начали массово бежать от преследований. Некоторые старообрядцы — в основном нижегородские староверы — уходили на восток. Они доходили до Иртыша, далее шли вдоль этой реки, минуя гарнизоны и переписи, к далеким ущельям южного Алтая — ближе к китайской границе, которая практически не контролировалась.
Это позволяло местным казахским родам беспрепятственно кочевать по всему Алтаю, раскинувшемуся сегодня на территории четырех государств — Китая, Казахстана, Монголии и России.
В скалистых горах над правым притоком Иртыша — Бухтармой — староверы-поселенцы, преимущественно выходцы из Поволжья, ставили полуземлянки из толстых бревен, крыли их берестой и стали называть себя "каменщиками". Слово "камень" в их варианте русского языка — кроме своего основного значения — истолковывалось и как "скала, гора"; что-то похожее на значение английского слова rock.
Охота, рыбалка и маленькие вырубки в целинной земле постепенно превратили их разбросанные зимовья в деревни. По тропам, ведущим к цинским постам и базарам в Синьцзяне, они начали вывозить мех, вяленую рыбу, а позже зерно, шаг за шагом превращая свой скрытый мир в то, что потом назовут Беловодьем, "Страной белых вод" — вольным и богатым пространством, ставшим легендарной страной в старообрядческих преданиях, где какое‑то время вера и самоуправление означали больше, чем имперские указы.
Близость к кочевьям казахов по обе стороны границы часто помогала поселенцам выжить в трудные годы. Российский горный инженер, географ и дипломат Александр Влангали в своей книге "Геогностические поездки в восточную часть Киргизской степи в 1849 и 1851 годах" писал: "В продолжении 1847 и 1848 годов град произвел в полях большие опустошения, так что если бы не Нарымские и Курчумские киргизы (казахи), то цена муки была бы неимоверная. Как добрые соседи, киргизы (казахи) китайских пределов, занимающиеся хлебопашеством, навезли тысячи пудов пшеницы".
Здесь необходимо отметить, что в Российской империи казахов официально называли киргизами или кайсаками, чтобы не путать с казаками. Только в советскую эпоху филологический прием, а именно замена последней буквы в слове, обозначающем самоназвание кочевого народа, с "к" на "х" решил эту головоломку. Еще важнее отметить, что отмеченные "китайскими пределами" Нарым и Курчум сегодня являются частью Восточно-Казахстанской области — еще один пример того, что данное приграничье еще в XIX веке было местом, до конца не определенным и мало контролируемым с точки зрения принадлежности.
Но бывали и совершенно трудные времена. Задолго до времен, описанных Влангали в его книге, в 1789 году — во время массового неурожая и голода — несколько семей староверов-переселенцев выехали к китайской пограничной крепости Чингистай и попросили принять их территорию в состав Цинской империи. Пекин, не желая нарушать хрупкое равновесие китайско-российских договоров, отказал, но старообрядцев снабдили продовольствием и проводниками и отправили обратно.
Позже Екатерина II издала указ о прощении "алтайских беглых" и оформила их не как "разбойников", а как ясачных — платящих меховой ясак пограничных поселенцев. С этого момента контроль государства Российского над ущельями и предгорьями, некогда считавшимися необжитой полосой на востокe казахской вольницы, стал заметно усиливаться. Позднее — после обнаружения запасов серебра, золота, железной руды и цветных металлов в этой части Алтая, которую потом нарекут Рудным Алтаем — статус староверов-переселенцев изменится.
Деревня под названием Мечеть
Но из Поволжья в предгорьях Алтая от всевидящего ока Петербурга спешили укрыться не только старообрядцы. В те же пограничные места тянулись и татары: дополнительные налоги, политика русификации, давление на религию подталкивали их на восток. Они нуждались в новом пространстве, где можно было бы сохранить традиции, мусульманскую веру и общинный уклад — подальше от священников, школьных инспекторов и жандармов внутренней России.
Здесь необходимо отметить, что указ Екатерины II о веротерпимости, который запрещал архиереям вмешиваться в дела иноверцев и разрешал мусульманам строительство их молитвенных домов, был принят только в 1773 году — спустя более 220 лет после падения Казани. И только в апреле 1905 года император Николай II издал указ об укреплении начал веротерпимости, который разрешал всем российским поданным исповедовать любую религию.
Одним из самых заметных следов переселения татар в предгорья Алтая, на восток казахских земель, стало поселение вдоль левого притока Иртыша, реки Буконь, которое позже начали называть просто — Мечеть. Татарские семьи, добравшиеся до гор и рек Восточного Казахстана, распахивали более пологие склоны, заводили коров и лошадей и при политической и финансовой поддержке влиятельного казахского бия из рода Найман — Тана мырзы Тилемисулы — построили мечеть, ставшую духовным центром поселения, а позже и более широкого ареала.
Борис Герасимов — учёный-краевед, учредитель Семипалатинского подотдела Западно-Сибирского отделения Русского географического общества — в своем труде "Первые оседлые засельщики Кокпектинского Округа" писал, что Тана мырза Тилемисулы построил мечеть и медресе при ней на свои деньги в 1847 году. Само название поселения — Мечеть — стало и ориентиром для многих в округе, и заявлением: этот уголок приграничья принадлежит мусульманской общине, решившей во что бы то ни стало выстоять.
Как и их старообрядческие соседи, жители Мечети вели смешанное хозяйство. Они обрабатывали узкие полосы пахоты, косили сено на пойменных лугах, ходили на охоту и пользовались теми же торговыми путями, которые шли вниз по Букони и Иртышу к Семипалатинску; и в другую сторону — к китайским базарам Чугучака, города в сегодняшнем Или-Казахском автономном округе Синьцзяна, где до сих пор проживают татары, говорящие на казахском языке.
Предгорья Алтая были для татар не только убежищем от русификации, но и узким, но реальным коридором, в котором представлялось возможным иное будущее — где их вера, язык и обычаи могли выжить между двумя империями и поодаль от их прямой власти.
Мечеть глазами Потанина и Влангали
К середине XIX века верховья Бухтармы и окружающие их отроги Алтая многие исследователи уже описывали как своеобразную "Сибирскую Сечь" старообрядцев: зажиточные, самоуправляемые деревни, жившие по собственным правилам и выходившие к внешнему миру на своих условиях. Следует отметить, что бухтарминские староверы, сохранившие волжский "окающий" говор, отождествляли себя как отдельную этнографическую общность русских.
Одновременно с этим наблюдатели фиксировали растущее мусульманское присутствие — татар, чьи мечети и медресе вместе с многочисленными кочевьями казахов придавали этой окраине "восточный" силуэт.
Зажиточность края отмечал и Александр Влангали. В своей книге он писал: "Пашни же киргизов (казахoв) Мурунско-Назаровской волости находятся близ реки Карбага-Базар и других, берущих начало на отклонах этого хребта. Огромные табуны лошадей и бесчисленные стада баранов, составляющие главное богатство кочевых обитателей степи, заставляют последних перекочевывать" с зимовок на летние пастбища.
Сибирский исследователь и этнограф Григорий Потанин, путешествуя по Иртышско‑Бухтарминскому региону в 1860‑е годы, выделял мусульманские поселения как важные узлы контактов с Китаем. В описании своего путешествия на озеро Зайсан и Черный Иртыш вместе с Кириллом (Карлом) Струве в 1863-1864 годах, Потанин упомянул и поселение Мечеть как стратегически важный пункт для установления торгового пути от озера Зайсан до Семипалатинска через Иртыш:
"Условиями же такими несомненно обладает чела-казацкая (шала-казахская) деревня Мечеть, в 40 верстах от Кокпектов на северо-востоке, на реке Буконь, в 15 верстах от ее устья. Эта деревня теперь заключает уже до 30 домов, имеет мечеть и лежит на караванном пути из неверноподанных волостей (казахских родов) Ак-Найманов, Тортогулов, Кужембетов и Кереев в Семипалатинск, по которой прогоняется много баранов; для переправы последних на устье Букони устроено нашим почтенным спутником Таною (Тана мырзoй Тилемисулы ) три парома".
Здесь следует отметить, что шала-казахами (почти-казахами) в то время в регионе называли казахоязычных татар. C развитием торговли деревня Мечеть значительно расширилась и имела 35 торговых лавок, мукомольную мельницу и маслобойню, что по тем временам считалось большим показателем. Следует также отметить высокую грамотность среди обывателей Мечети, которые благодаря медресе могли писать и читать тексты, написанные арабским шрифтом — иске имла. Вплоть до конца 1970-х годов старики, выходцы из Мечети, использовали данный алфавит в переписке.
В этой приверженности вере и торговле Мечеть оказалась одной из важных точек: татарская (шала-казахская) деревня, где мечеть и медресе скрепляют общину, ориентирующуюся на караванные тропы через Алтай в Синьцзян. Другими словами, южный Алтай и его отроги были местом, где татары и старообрядцы одинаково пытались выйти из‑под прямого контроля российской власти, сохранить свои религиозные миры и — при необходимости — держать в уме возможность укрытия под тенью другой империи.
Казахские имена — казахские бумаги
Co временем история Мечети всё теснее переплеталась с внутренними категориями империи. Официальная власть постепенно стала делить регион на волости и аулы, записывая население не только по вере, но и по "народности". Казахи как кочевые "инородцы" сохраняли особый правовой статус: для них действовали более мягкие налоговые режимы, элементы самоуправления по адату, а на протяжении долгого времени — и освобождение от всеобщей воинской повинности. Кроме того, многие казахские родовые объединения, не признававшие российское подданство, вообще вели вольную жизнь.
Так, описывая авторитет Тана мырзы Тилемисулы, Потанин указывает, что он пользовался безграничным уважением "как у поданных, так и у неподанных киргизов (казахов)". Это ясно указывает на то, что существовали родоплеменные союзы казахов, не признававших власть Российской империи.
Для татар Мечети запись в документах "казахами" стала способом вести игру "снизу". На бумаге они превращались в часть кочевого большинства и получали доступ к более льготным налогам и частичной защите от самых тяжёлых повинностей, которые ложились на оседлых крестьян. В повседневности это не отменяло ни татарского происхождения, ни исламских практик, но меняло то, как их видело государство и через кого оно с ними разговаривало. Близость татарского и казахского языков и общая религия делали процесс новой самоидентификации скорым и безболезненным.
Для местного казахского бия Тана мырзы Тилемисулы этот процесс был выгоден и "сверху". По мере того, как всё больше семей официально записывались казахами, статистика всё отчетливее показывала здесь казахское большинство. Это облегчало оформление территории в качестве Мурун‑Назаровской волости — административной единицы, официально признанной "казахской", с Тана мырзой во главе.
Влангали в путевых заметках 1849 года описывает, как его отряд стоит лагерем на реке Буконь и проводит несколько дней в ауле Тана мырзы, наблюдая его богатое хозяйство и роль посредника между русскими исследователями и местным населением. Он отмечает, что у бия есть и официальное разрешение с правом строить и содержать мечеть — документ, символизирующий и его личный авторитет, и признанный властями мусульманский характер волости.
Постепенное "оказахивание" населения ceлa Мечеть на бумаге служило двум целям одновременно. Для татарских поселенцев это означало меньше прямых повинностей, больше свобод и некоторый щит от давления русификации. Для Тана мырзы это расширяло его политический и символический капитал, превращая смешанную пограничную зону в волость, которую статистика могла показать твёрдо и законно "казахской".
Здесь следует отметить, что и бухтарминские каменщики-староверы долго идентифицировали себя как инородцы. Они относили себя к местной этнографической группе, отдельной от русских, чтобы не платить налоги, а отделываться ясаком — платежом пушнины, которой в этих благодатных краях всегда было в большом избытке.
Судьбы Мечети: путь Сафи
За всеми этими административными конструкциями стояли конкретные семьи. Во второй половине XIX века одна из таких семей прошла путь, связавший волжские дали с Алтаем и его южными предгорьями. В 1864 году в Мечеть из Поволжья приехал человек по имени Сафи с домочадцами. Одному из его сыновей, Сабиру, было тогда восемь лет, а единственная его дочь — Хадиша‑бике — позднее станет важным звеном в татарско‑казахской родословной поселения.
У Хадиши‑бике было четыре дочери — Гульшара, Маки, Марьям и Сания. Через Санию родовая линия сузилась до одного наследника: её единственный сын Токтархан унаследовал и историю переселения с Волги, и многоуровневую идентичность Мечети — татарскую, казахскую, мусульманскую, пограничную. Токтархан, отец автора этого рассказа — Мерхата Шарипжанова, был известным в Казахстане журналистом, писателем, переводчиком, поэтом и бардом-акыном.
Недавняя работа с семейным архивом добавила к этой истории и географическую точность. Один из правнуков Сафи — Таир Сабиров, двоюродный брат Токтархана — в середине прошлого столетия записал в дневнике воспоминания своего деда. Согласно им, род Сафи вышел из "казанской деревни Кудайкулов, из прихода Каменной мечети — Таш Мәчет". Позже исследование, проведённое при помощи директора Татаро‑Башкирской службы Радио Свобода Рима Гильфанова, позволило идентифицировать это место как деревню Ташкичу. Известную по‑русски как Кудайкулова Пустошь, расположенная примерно в 35-40 километрах от Казани в сторону марийских земель (Заказанье).
Каменная мечеть, отмеченная в дневнике Таира Сабирова, так и стоит в Ташкичу, в Татарстане. В советские годы мечеть лишилась минарета и использовалась по другому назначению, но в девяностых годах была реставрирована. Так выстраивается непрерывная линия: от Ташкичу/Кудайкуловой Пустоши на Волге через тысячи вёрст к "мечетной" деревне в Восточном Казахстане.
От приюта к "Новому пути"
Но, как известно, в XX веке на Алтай и его предгорья пришла власть совершенно иного типа. Для советских органов именно те черты, которые прежде делали Мечеть и поселения староверов Беловодья устойчивыми (а именно — самодостаточность, религиозная спаянность, относительное благополучие), стали признаками идеологической ненадёжности.
Антирелигиозные кампании закрыли или переоборудовали молитвенные дома по всему Алтаю и Восточному Казахстану. Медресе были ликвидированы, имамы и старейшины объявлены "кулаками", "националистами" или "религиозными фанатиками". Значительная часть жителей Мечети была арестована — и как "классовые враги" либо "религиозные элементы" отправлены в далёкие районы Сибири. Тем же, кто остался, не позволили жить на историческом месте. Мечеть в деревне разрушили, дома сравняли с землей.
Основную массу мечетинцев насильственно и постепенно переселили на более бедные, сухие, скудные земли в местности Еспе, где к концу тридцатых годов прошлого столетия возник новый посёлок под названием Жанажол — "Новый путь". Имя, призванное олицетворять советский нарратив о движении к светлому будущему, к коммунизму.
Открыто религиозным топонимам, вроде "Мечеть", в этой системе места не осталось: переименование стало частью той же политики, что опустошала церкви, мечети, другие молитвенные дома и разбивала общины. Именно в Жанажоле в 1963 году родился я, Мерхат Шарипжанов. Моя мама, Флора Катиева, относится к последнему поколению, рождённому ещё в самой Мечети.
Для переселённых из Мечети этот "новый путь" означал утрату мира, выстроенного вокруг мечети, крушение общинных опор, помогавших выживать на краю двух империй, и вынужденное приспособление к более суровой жизни под властью, требовавшей беспрекословного подчинения.
Сегодня на месте когда-то важного для региона поселения, кроме могильных камней, изрезанных арабской вязью, и вытоптанных улочек без зданий — ничего нет. Удивительно, что каким-то чудом на Google Maps можно найти место когда-то цветущего татарского поселения Мечеть, окаймленное реками Тентек и Буконь, вблизи могучего Иртыша в Восточном Казахстане. Но вместо домов можно увидеть только похожие на лабиринты геометрические силуэты следов фундаментов, где когда-то текла жизнь.
Мечети, давшей деревне её имя, больше нет, но её отголосок бережно хранится в семейных историях и в хрупкой нити, соединяющей каменную мечеть под Казанью с исчезнувшей Мечетью в предгорьях Алтая, ставшего когда-то землей обетованной для татар, связавших свою судьбу с вольными как ветер когда-то казахами, и ставших неотъемлемой частью этого народа и этой страны.
Мерхат Шарипжанов, бывший директор Казахской службы Радио Свободная Европа/Радио Свобода, редактор Центральной службы РСЕ/РС.
При подготовке текста были использованы семейные архивы Сабировых, воспоминания родственников, а также книги Менгали Мусина "С катонских гор, с берегов Нарыма", "Репортаж из ХХ века", "Волга впадает в Иртыш" и материалы YouTube-канала Мейрамбека Распаева.
Точка зрения авторов, статьи которых публикуются в рубрике "Мнения", не отражает позицию редакции.
Подписывайтесь на наш канал в Telegram.