В прошлом спичрайтер Путина, а ныне признанный в России "иностранным агентом" политолог Аббас Галлямов считает, что при ослаблении центра региональные элиты быстро сменят риторику. В беседе с "Idel.Реалии" он объяснил, почему режим держится на страхе, а не на кремлевской пропаганде, как может выглядеть постпутинская система власти и что ждет национальные республики в случае кризиса.
Аббас Галлямов — известный российский политолог, политтехнолог и публицист. В прошлом — спичрайтер Владимира Путина (2008–2010 гг.) и замруководителя администрации президента Башкортостана. С 2023 года признан в РФ "иностранным агентом", критикует российские власти и проживает за границей, заочно осужден за "фейки о ВС РФ".
Влияние войны на россиян
— 24 февраля этого года вы повторно опубликовали пост четырехлетней давности. В нем вы пишете, что "украинская национальная идентичность в результате происходящих событий, безусловно, окрепнет, российская — ослабеет". Этот прогноз оправдался?
— Этот прогноз был долгосрочный, я так и написал. Пока идет война, социология нерелевантна. Все инструменты обратной связи, помимо социологии — выборы, медиа — все поломаны. Поэтому измерить температуру общественного сознания, общественного мнения очень-очень сложно. Как человек, который много лет занимался политтехнологиями, выборами в России (я работал и на региональном, и на федеральном уровне), я вам уверенно говорю: разобраться сейчас в том, что там на самом деле происходит, очень-очень сложно. Поэтому утверждать, что я уже сейчас могу предъявить какие-то видимые результаты того, что этот прогноз сбывается, я не могу.
Пока идет война, обе нации пребывают в таком сверхмобилизованном состоянии. Все остальное — вторично. Знаете, как говорят: когда говорят пушки, музы молчат. Вопросы идентичности отошли на задний план; это слишком не оперативно, если можно так выразиться, это слишком глобально, это слишком абстрактно, это требует размышления. А когда ты живешь в режиме ежедневного напряжения, ты не чувствуешь, что у тебя просто есть на это время, силы, чтобы этим заниматься. Этот прогноз обязательно сбудется; по-другому быть не может, но это требует времени.
Аббас Галлямов — не единственный аналитик, говоривший об этом. Ранее в своей книге "Несостоявшееся государство. Путеводитель по распаду России" (Janusz Bugajski, Failed State: A Guide to Russia’s Rupture) американский эксперт по России Януш Бугайски также писал, что российская идентичность была поставлена под сомнение агрессией против Украины, которая, напротив, укрепила украинскую солидарность и ещё больше отдалила украинцев от русских.
Кризис идеологии, окно для самоопределения
— Понятно, что сейчас очень сложно полагаться на какие-то опросы — с учетом того, что происходит в России. Но есть определенные вещи, которые могут служить признаками. Например, то, что президент Российской Федерации Владимир Путин объявил 2026 год Годом единства народов России. Хотя одновременно с этим российские власти утверждают, что общегражданская идентичность россиян доминирует над этнической или другой идентичностью. Вот эти вещи нам о чем-то говорят, они как соотносятся между собой?
— Общегражданская, конечно, пока доминирует. Просто надо иметь в виду, что в Советском Союзе ведь тоже так было, а потом вдруг — раз и взорвалось, понимаете. Пока не начался политический кризис, об этих вещах — о вопросах идентичности, россиянин я или, условно говоря, башкир — большинство вообще не думает. Когда происходит кризис национальной идентичности, когда предыдущая идеология рушится, а нынешняя — себя очень сильно дискредитировала и продолжает это делать, конечно, она обрушится с таким же грохотом, как и советская. Она уже сейчас осыпается, это видно.
Лояльность режиму держится не на идеологии, а обеспечивается исключительно за счет репрессий. Поэтому до бесконечности приходится закручивать гайки, сажать людей, кого-то сажать, кого-то убивать, приходится до бесконечности уничтожать альтернативные коммуникационные каналы. На первом этапе войны — блокировать Facebook и Instagram, через какое-то время — YouTube, сейчас — Telegram. Это как раз связано с тем, что доминирующий дискурс, правящая идеология терпит крах. Когда этот крах фиксируется окончательно, в этот самый момент этот вакуум и начинают заполнять альтернативы. И это происходит очень-очень резко, как это было в Советском Союзе, условно говоря, в 1989 году. До 1989 года, если национальные движения в целом появились, условно говоря, в 1987-м, наверное, где-то в 1988-м, до 1989-го, даже до 1990-го, в принципе, это был удел меньшинств.
В той же Украине на первом референдуме о сохранении союза подавляющее большинство (я точно цифру сейчас не помню, там подавляющее большинство) проголосовало за сохранение союза. И в конце того же года, в декабре — после всем известных событий августа и осени, когда кризис стал полномасштабным — в этот момент вдруг всё: обнаружился вот этот зияющий вакуум. Та же самая Украина — включая, казалось бы, такие пророссийски настроенные регионы, как регионы нынешнего Донбасса, Крыма — массово проголосовала за выход из состава СССР, за независимость Украины.
В марте 1991 года на всесоюзном референдуме большинство жителей УССР проголосовало за сохранение обновленного СССР (более 70% участников). Однако уже 1 декабря 1991 года на Всеукраинском референдуме 90,32% граждан проголосовали против СССР, выбрав независимость Украины.
Это происходит очень быстро. И вот этот грядущий кризис будет похож [на то, что было в последние годы существования СССР]. Вдруг неожиданно обнажится этот вакуум, который будут заполнять альтернативы. И других альтернатив, кроме как движения за национальное возрождение этнических меньшинств (и крайняя форма этого движения — сепаратизма), не видно. Будет либерализм, а все те, кто по тем или иным причинам либерализм не примут...
В русских регионах альтернатив либерализму может не быть. Хотя, знаете, я сейчас уже не исключаю (глядя на то, какие страдания переносят жители приграничных регионов, типа Белгорода или Брянска или Курской области), что в этот раз еще и там сепаратизм проявится. Некая идея, я думаю, какой-то среднерусской республики, отдельной от Москвы [может появиться]. Потому что не может не быть [такого]. Мы примерно знаем, как функционирует российское общественное сознание особенно в регионах, где Москву, в принципе, очень сильно не любят. Не может быть по-другому, чтобы сейчас в Белгороде и в соседних регионах, которые страдают, типа Курска, не поднялась такая сильная антимосковская волна. Дескать: "Вы нас втравили в какую-то авантюру, кинули нас здесь, у самих все хорошо, вы там далеко от фронта, а мы тут мыкаемся, страдаем. А вы все там о Донбассе мечтаете. Кинули нас". Безусловно, это так — и это может породить такую долгоиграющую волну.
И поэтому если раньше сепаратистские движения — это был удел национальных республик, хотя тоже не совсем... Например, на Дальнем Востоке в конце 1990-х-в начале 2000-х сепаратистские настроения были очень сильны; они там не артикулировались никаким образом, но социология их показывала, они были сильными.
— Но была Уральская республика, например.
— Ну, Уральская республика — это был, скорее, такой Росселевский проект.
Эдуард Россель — советский и российский государственный политический деятель, губернатор Свердловской области в 1995-2009 годах, член Совета Федерации России в 1993-2001 годах и с 2009-го до 20.09.2022 года.
Я, конечно, там тогда не работал и не делал социологию, но я не думаю, что он был по-настоящему популярен. Это в значительной степени был проект одного человека; так же, как нынешняя война — война Путина. Вот и это был проект, скорее, Росселя.
Я с трудом себе представляю, чтобы полноценный сепаратизм пророс на Урале — на этом русском Урале, типа Екатеринбурга, Перми. Хотя — опять же — зависит от того, насколько сильно будет разочарование в Москве. А Москва, нынешний федеральный центр делает все для того, чтобы это разочарование было сильным.
Обычно, когда ослабевает эта наша державная идеология (как это было в 1917 году, например, после революции), в столицах прорастает либерализм, а в глубинке — особенно в национальных республиках — прорастает этот... Я не люблю слово национализм, обычно оно несет негативную коннотацию, но, в принципе, оно абсолютно закономерно. Я, на самом деле, противник этой истории по политтехнологическим соображениям и могу объяснить, почему: я считаю, что она несет очень серьезные риски и будет способствовать возрождению путинизма.
Но при этом с морально-этической точки зрения я прекрасно понимаю, что представители национальных меньшинств имеют полное право на то, чтобы пытаться дистанцироваться от Москвы по максимуму, в том числе и путем отделения. Конечно, то, как ведет себя Москва в последние десятилетия, иначе как свинством назвать нельзя. Как и тогда в Советском Союзе, этот зияющий вакуум, который обнаружится, будет заполнен в том числе этим движением, которое, повторюсь, национализмом я называть не хочу. Давайте я буду использовать термин "движение за национальное возрождение национальных меньшинств, этнических меньшинств". Потенциал у них большой — и это я тогда и написал. И раньше потенциал был — [он реализовывался] просто через дискредитацию Москвы, дискредитацию центра, отсутствие альтернатив.
Как национальные республики воспринимают эту войну? Самая пассионарная, самая яркая часть национальной интеллигенции (понятно, что в ней есть разные люди) смотрит на политический процесс через призму этничности — это закономерно. Чем меньше народ, тем больше риск, что он будет подвергнут ассимиляции, а задача интеллигенции — сохранить этнос, сохранить социальную группу, частью которой она является. В этом, собственно говоря, предназначение интеллигенции. И они постоянно чувствуют угрозу ассимиляции. Когда ты постоянно чувствуешь угрозу, живя рядом с "большим братом", который случайно, не со зла, просто повернулся — и тебя раздавил просто в силу своей массы, особенно если он такой грубый хам, как нынешняя Российская Федерация, тогда ты будешь, как говорят, "обжегшись на киселе, дуть на воду". Ты будешь очень внимательно за этим следить и воспринимать все через призму этничности.
Сегодня национальная интеллигенция не владеет умами, но очень быстро овладеет ими в момент кризиса. Это произойдет буквально в одночасье, [как это произошло в советской] Украине — буквально один год. Эта национальная интеллигенция воспринимает всю политику через призму этничности. Для нее это не нападение России на Украину; это нападение русских на украинцев — вот именно так. Там нет места НАТО, там это все поводы. И симпатии этих людей, скорее, на стороне Украины, на стороне украинцев, потому что они ассоциируют себя с украинцами.
Условно говоря, башкирская, татарская интеллигенции, озабоченные проблемами выживания собственной нации, смотрят на этот конфликт так: "Украинцы, в чем их грех? В том, что они хотят говорить на украинском языке. Так это разве грех? Это ведь нормально. А их за это объявляют фашистами и начинают бомбить. За то, что они отделились, хотят жить отдельно, их хватают за волосы и тащат обратно в страну". Это разве нормально с точки зрения тувинца, якута, башкира, татарина? Нет, ненормально.
Поэтому симпатии того ядра, вокруг которого потом все быстро начнет нарастать, — на стороне украинцев. И они видят, что этот старый тезис, что русские — имперский народ, получил свое подтверждение. Мы это и так подозревали, а теперь в этом убедились. Желание жить с этим имперским народом в одной стране, конечно, ослабевает.
Элитарный сепаратизм и Хабиров
— Вы сделали отсылку на период распада СССР. Когда описывают распад Советского Союза, часто говорят о том, что это было решение местных элит. Когда смотришь на то, как себя ведет, например, глава вашего родного Башкортостана Радий Хабиров, не очень верится, что он может говорить об отделении республики от России.
— Ой, вот это вы зря! Абсолютно легко! Поверьте человеку, который его неплохо знает несколько десятилетий. Вообще на раз!
— Но он так старается показать, что он лоялен Москве.
— Пока Москва сильна, он старается показать свою лояльность ей. Это не то чтобы только Хабиров один такой. Там других нет — они все абсолютно конъюнктурны. Люди с принципами в этой тоталитарной системе не выживают: они либо ломаются и становятся беспринципными, либо система их уничтожает — или в лучшем для них случае изгоняет.
На каком-то этапе трудно было себе представить и Руководитель Туркменистана с 1985 по 2006 год. и Советский и казахстанский государственный и политический деятель, руководивший Казахстаном с 1989 по 2019 год. и всех их... Условно говоря, представить себе в 1984-1985 годах, что они будут делать то, что они делали в 1989-1990 годах, в 1991-м, было нельзя. Но они же это сделали у нас на глазах, понимаете! И сейчас будет абсолютно то же самое.
И я вас уверяю: когда Хабиров почувствует, что те, на кого он раньше делал ставку, слабы, а сила позади, в народе, он тут же вытащит кучу претензий к Москве. И абсолютно так же убедительно будет рассказывать, что типа: "Наконец-то, вот она свобода, что мы заслужили. Что да, пока гнет был силен, мы вынуждены были выживать, приспосабливаться, но мы это делали для того, чтобы сохранить дух нации, культуру нации, экономику нации. И сейчас мы отделимся от них и начнем возрождение". Прямо вот в одночасье это произойдет.
— Но Башкортостан является лидером по количеству выявленных погибших на войне против Украины. Думаете, башкортостанцы поверят Хабирову?
— Совершенно не факт. Но, понимаете, [Муртаза] Рахимов тоже ведь не был каким-то оппозиционером, когда он пришел к власти. И, в принципе, в большинстве национальных республик власти — первое поколение людей, которые отделялись — не были оппозиционерами. У всех перед своим народом был свой набор грехов. Но, знаете, как говорят: "Не можешь победить — возглавь". Вот они, исходя из этого принципа, и действуют.
То есть он [Хабиров] просто попытается заглушить эту тему с помощью других тем. Он — очень циничный человек, поэтому поднимет крик по поводу принадлежности наших нефтеперерабатывающих заводов: "Проклятая Москва забрала, грабит, "Роснефть", Сечин. Я всегда сопротивлялся, но сейчас вот наконец мы их пошлем, и значит все это будет наше. Посмотрите, что там Ротенберги творят в Стерлитамаке или Салавате, подмяли под себя. Долой Ротенбергов". И все — это будет актуально.
А то, что когда-то на войне кто-то погиб, — это уже история, понимаете. Люди интересуются историей лишь постольку-поскольку, это такое эстетическое занятие. А текущая оперативная политика — там Хабиров займет правильную позицию. И я вас уверяю: социум очень аморален. К сожалению, он и без того столетиями был поломан авторитарной — и в какие-то моменты тоталитарной — властью. Ведь авторитаризм и тоталитаризм убивают мораль, убивают этику, вынуждая людей приспосабливаться, угодничать, поддакивать.
Помните, как у Берггольц?
"На собранье целый день сидела —
то голосовала, то лгала…
Как я от тоски не поседела?
Как я от стыда не померла?.."
Всё это, конечно, делает социум очень аморальным. И поэтому размышлять о морали в тот момент, когда запах легких денег ударит в ноздри... Опять так, как в 1980-е, я же хорошо помню это "Ох, не будем в Москву платить налоги и заживем, у нас новый Дубай будет". Опять пойдет то же самое — и опять люди на это купятся, значительная часть людей на это купится.
Я, конечно, не утверждаю, что у Хабирова обязательно получится. Грехов действительно много — есть, что предъявить, поэтому если найдутся сильные политические лидеры из оппозиции, они не дадут ему закрепиться, они его свергнут, он им проиграет. К тому же к моменту, когда это будет происходить, будет уже такая сильная эстетическая усталость от него. <...> Поэтому молодым и рьяным он вполне может проиграть. Но пытаться [Хабиров] будет.
— Давайте продолжим разговор о региональных элитах. Татарская политическая элита сильно интегрирована в российскую. За постсоветский период в руководстве России было много татар, и в этом смысле насколько реалистичным вам кажется перспектива самостоятельной политической линии татарских элит? Я пытаюсь вспомнить еще со своего детства фамилии министров или высокопоставленных чиновников в России: приходят в голову Нургалиев, Улюкаев, сейчас есть Набиуллина, Марат Хуснуллин. Мне кажется, у других — например, у башкир — столько инкорпорированных в российскую элиту людей нет. И в этом смысле насколько реалистично, что, например, татарская элита захочет отделиться от России?
— Может быть, отделиться полностью в смысле выхода из состава России — нет, не захочет. Но тему самостоятельности региона, минимизации зависимости от центра, минимизации налоговых выплат в центр она, конечно, оседлает, потому что на это будет массовый спрос, который усиливает тебя в диалоге с Москвой. То есть ты говоришь не от своего имени — ты говоришь от имени народа. Они будут подогревать эту тему, к тому же подогреть ее будет очень легко.
У меня был момент, когда я участвовал в Татарстане в неком политическом проекте, участвовал в местной социологии, то есть формулировал вопросы и делал местные фокус-группы. И как раз тогда в повестке стоял вопрос об отмене должности "президента [республики]". Мне бросилось в глаза, что этнические русские участники фокус-группы выступали с критикой центра и выражали не меньшую обиду, чем этнические татары. То есть они восприняли этот накат очень болезненно: "Нас лишают остатков самостоятельности, нас лишают остатков субъектности, нас выравнивают с остальными, стригут под одну гребенку, а мы не хотим, мы уникальные". Понятно, когда это говорят этнические татары, но это говорили и этнические русские.
Поэтому там [в Татарстане] это на самом деле укоренено очень сильно; гораздо сильнее, чем в Башкортостане. Это точка опоры для любого политика, поэтому они с удовольствием займут эту позицию.
Они же [в Татарстане] до последнего сопротивлялись и по должности президента, и по языку, отмене обязательности изучения национальных языков в школах. Это проект, который придумал и реализовал Кириенко, наверное, примерно в 2017-2018 годах.
С 1 января 2023 года в Татарстане упразднена должность президента республики — вместо неё введено наименование "глава/раис Республики Татарстан". На изменении статуса на протяжении нескольких лет настаивал федеральный центр. Поправки в Конституцию Татарстана были внесены в Госсовет 21 декабря 2022 года — за десять дней до установленного Госдумой срока приведения регионального законодательства в соответствие с федеральным.
При этом широкого общественного обсуждения изменений не проводилось. Из обновлённой редакции Конституции также исключили положения о суверенитете и гражданстве Татарстана. Утратила силу статья, в которой республика заявляла об "отвержении войны" и запрете её пропаганды.
— Предложили в 2017-м, утвердили уже в 2018 году.
Летом 2018 года российская Госдума закрепила строгую "добровольность" изучения родных языков; соответствующие поправки были приняты в федеральный закон "Об образовании".
В январе 2019 года Консультативный комитет Рамочной конвенции о защите национальных меньшинств Совета Европы раскритиковал Россию за национальную политику. Эксперты выразили обеспокоенность "растущим доминированием русского языка" при одновременном "отсутствии эффективной поддержки языков национальных меньшинств".
Ранее российское независимое СМИ "Такие дела" со ссылкой на экспертов писало, что доля российских школьников, которые учатся на родных языках, кроме русского, с 2016-го по 2023 год уменьшилась в два раза. Преподавание на 38 языках прекратилось полностью. Как отмечалось в заметке, к такой ситуации привел целый комплекс проблем, включая падение интереса к родным языкам, сокращение числа уроков, нехватка учителей и разрыв с зарубежными партнерами из-за санкций.
— Вот. Уже тогда вроде были все приведены в соответствие. Башкирский истеблишмент, башкирские элиты брали под козырек, а Татарстан — Госсовет и президент — до последнего упирались, сопротивлялись. У них этот дух сохранился. Это просто свидетельство того, что (используя марксистскую терминологию) этнос в своем внутреннем развитии действительно уже достиг состояния нации и реально — просто объективно — должен приобрести свою государственность.
Вот когда ребенок вырос, он не должен жить с родителями, подчиняться им после какого-то возраста. Физически его можно заставить, но это уже противоестественно, это будет его ломать, мешать его развитию.
В случае с Татарстаном я вспоминаю то, что видел и слышал там; мне, собственно, и с их руководством доводилось немало общаться — татары дозрели, башкиры же дозрели в меньшей степени. И в этом смысле я не могу себе представить, чтобы кто-то из татарстанских элит в ситуации, когда это станет возможным — когда за это там перестанут сажать — отказался от этого и занял позицию: "Нет, нам суверенитет не нужен, мы хотим вот прямо быть под Москвой". Нет, нереалистично [такое].
— Я правильно понимаю, что один из главных признаков того, что вы называете сложившейся нацией в Татарстане, заключается в том, что в республике сумели убедить в том числе не татар считать себя частью этой нации, а в Башкортостане этот процесс не произошел?
— Нет, он в той или иной степени произошел и там, и там. Просто в большей степени — в Татарстане, а в Башкортостане — в меньшей степени. Но я бы не стал формулировать так, как вы сказали — это слишком жестко, потому что у меня нет оснований так считать.
Я не помню, чтобы социология это показывала, хотя я специально это не проверял. Опыт практической работы уже приучил меня, что когда речь заходит об общественном мнении, нужно быть осторожным в своих оценках. То есть то, что я могу подтвердить социологией, я в этом уверен, а то, что не могу — надо быть аккуратным.
Сказать, что русские считают себя, как вы сказали, татарами — нет, у меня нет оснований такое утверждать. Но они ассоциируют себя с Татарстаном и недовольны Москвой, потому что Москва лишила Татарстан права иметь своего собственного президента. По вопросу о [татарском] языке, я думаю, отношение у русских там другое. Они, я думаю, в основном довольны отменой обязательного преподавания татарского языка — и здесь между татарстанскими татарами и татарстанскими русскими, я думаю, водораздел пролег.
Но это такая плавающая история: по одному вопросу я так считаю, по другому вопросу я считаю иначе. Но некая внутренняя интегрированность социума, безусловно, присутствует, она есть. Вот это сознание, что мы здесь, а они там, в своей Москве, свойственно в том числе и русским.
— И мне кажется, что "татарстанец" — все-таки укоренившееся слово, но я не могу сказать то же самое про "башкортостанца".
— Я не знаю, насколько укоренилось слово "татарстанец", но оно имеет больше права на существование и встретит меньше сопротивления, чем слово "башкортостанец". Слово "башкортостанец" вообще не применяется.
О российской пропаганде
— Вы пишете, что "у российской интеллигенции может не оказаться ни сил, ни желания спорить с сепаратистами"; внутри останется сомнение: "А, может, они правы?" При этом, по вашему мнению, прежние пропагандистские голоса уже не будут обладать прежним влиянием. Вы также допускаете, что историческая закономерность о закате империй может оказаться актуальной и для России, если она продолжит мыслить себя империей и в XXI веке. Сейчас много говорят о мощи российской пропаганды, причем в том числе на Западе, западные медиа очень много пишут про ту же Симоньян. Как вам кажется, влияние российской пропаганды действительно столь велико или ее роль преувеличена?
— О силе российской пропаганды говорят только те, кто не разбирается в пропаганде. Как человек, мягко говоря, имевший отношение к этому делу, всю жизнь занимавшийся пиаром, политтехнологиями, в том числе и в структурах государственной власти, [могу сказать, что] если бы режим держался исключительно на пропаганде, он бы не дожил до нынешнего дня. Он держится на репрессиях — не на девять десятых, а на десять десятых.
Пропаганда сейчас выполняет роль всего лишь такой дымовой завесы, которая призвана замаскировать реальный инструментарий. Если бы пропаганда хорошо работала, они бы [действовали], как в двухтысячные — не закрывали бы альтернативные каналы ("Эхо Москвы", "Дождь", "Коммерсант", "Ведомости"), не уничтожали бы их. Они бы не сажали оппозиционеров, не убивали бы их.
Немцов, Навальный до какого-то момента выходили на митинги, их иногда даже до выборов допускали. Тогда пропаганда еще работала. А вот как раз свидетельством того, что пропаганда перестала работать, работала все хуже, и стало [то, что] их [оппозиционных политиков] перестали допускать, их стали арестовывать, потом их стали убивать.
Сейчас перекрывают все альтернативные коммуникационные каналы. Посмотрите, что происходит с Telegram: воют приграничные регионы, Вячеслав Гладков — губернатор Белгородской области с 27 сентября 2021 (врио 18 ноября 2020 — 27 сентября 2021). не революционер же, а подчиненный Сергей Кириенко — российский государственный деятель. Первый заместитель руководителя администрации президента Российской Федерации с 5 октября 2016 года.. Тем не менее, зная что за проектом [ограничения/закрытия Telegram] стоит Кириенко, Гладков все равно говорит: чего же вы делаете, у нас же все системы оповещения об украинских обстрелах завязаны на Telegram. Сейчас будут стрелять, а Telegram замедлен — и у нас оповещения люди получать не будут, будут жертвы.
Правда, один раз только [это] сказал; потом, видимо, подзатыльников наполучал и замолчал. Но было показательно. Все эти "военкоры" воют, что армия осталась без связи. Нет — все равно продолжают это делать, продолжают уничтожать Telegram.
Понимаете, если бы пропаганда была эффективной и справлялась бы с оппозиционерами в битве за умы, никто бы не стал объявлять оппозиционеров "иноагентами", сажать, закрывать их каналы, СМИ и так далее. Те времена, когда пропаганда работала, канули в Лету — и сейчас это такое маскировочное средство, не более.
Правильно кто-то сказал, что можно обманывать какое-то количество людей всю жизнь, можно обманывать всех какое-то время, но нельзя обманывать всех всю жизнь.
— Да, в предыдущем выпуске наш гость, Вячеслав Ширяев, тоже об этом говорил.
— Просто буквально одна цифра: электоральный рейтинг Путина, по данным ФОМ (Фонд общественное мнение), в 2015 году достигал на пике 76%, а в январе 2020 года составлял [уже] 45%.
ФОМ — это единственная структура, которая мерит электоральный рейтинг, рейтинг готовности голосовать за кого-то. Это по-настоящему, по крупному — единственный рейтинг, который имеет значение. <...> Фонд общественное мнение — ни в коем случае не оппозиционная структура, а многолетний кремлевский подрядчик еще с 1990-х годов; и так до сих пор осталось.
Так вот про падение [электорального рейтинга Путина] с 76% до 45% — почти двукратное. После этого просто перестали замерять электоральный рейтинг, то есть ФОМ перестал публиковать [эти данные]; после января 2020 года мы электоральный рейтинг Путина [больше] не видели. Они тогда сделали смешное объявление, что дескать поскольку до выборов далеко, мы решили больше не мерить электоральный рейтинг. Когда приблизятся выборы, когда будут известны кандидаты, тогда снова начнем.
В 2024 году, когда выборы начались, я специально следил, вернут ли они этот рейтинг — нет, не вернули. Популярность "Единой России", популярность Путина — это в значительной степени миф.
— Но если у него такой плохой рейтинг, если, как вы говорите, пропаганда не столь эффективна, означает ли это, что до окончания войны осталось недолго?
— Хотелось бы так сказать, но нет. В стране уже даже не авторитарный, а по многим параметрам — прямо тоталитарный режим, который равнодушен к общественному мнению. Он, конечно, за ним очень внимательно следит, чтобы все смутьяны, которые способны воспользоваться недовольством людей и попытаться его канализировать в антивластном направлении, сидели [в тюрьме].
Да, все это делается и будет делаться, но это же не пропагандистская победа, это победа исключительно силового ресурса — вот это надо иметь в виду. Соответственно, таким образом можно еще долгое время обеспечивать стабильность режима — хотя бы внешнюю — и продолжать воевать. Конечно, теряя в общественном мнении, режим слабеет, его перспективы слабеют — и он не так силен. Очень важный параметр — возрастает его зависимость от силовиков. Например, Путин от силовиков зависит уже настолько, что никого из генералов ни в ФСБ, ни в СВР (по крайней мере, из тех, кто на поверхности,) никого из руководителей он не сумел посадить — или хотя бы уволить.
Те же люди, которые ему докладывали, что "Киев за три дня", до сих пор у власти. Они его уже капитально подставили. Россияне реально ехали в Киев не как на войну, а как на парад. И в результате получили по зубам и пропустили первый удар, это состояние сразу нокдауна. Это же в значительной степени следствие их непрофессионализма, вороватости — бюджет разворовали что ли? Никто не наказан! И, я думаю, это потому, что Путин уже чувствует, что он не в том состоянии, чтобы настраивать генералитет против себя. Раньше ему было плевать на мнение генералитета, у него народ есть! Кто против народа рискнет? Ну, популярный вождь и народ.
Как говорил Макиавелли: лучший способ избежать заговора для государя — это не быть ненавистным в глазах народа. Потому что организация заговора и без того, я почти дословно цитирую, предприятие сложное и рискованное, а уж если заговорщики будут знать, что, убив государя, они столкнутся с народным гневом, то они точно откажутся от своих планов.
Раньше ситуация была такая: он был популярен; чтобы выигрывать выборы, ему не нужны были силовики. Убивать оппозиционеров не требовалось потому, что оппозиционеры, в общем-то, просто выходили на выборы и их проигрывали. И поэтому, понятно, он использовал силовиков и тогда, всегда использовал, но они были вспомогательным инструментом. А сейчас они превратились в несущую конструкцию режима. И он уже впал в зависимость от них.
Это называется Преторианство — это термин, обозначающий прямое или косвенное вмешательство вооруженных сил (гвардии, армии) в политическую жизнь государства, при котором военные диктуют волю власти, свергают или ставят правителей. Понятие восходит к Преторианской гвардии Римской империи, известной своей ролью в смене императоров.. В политологии есть такой термин, от слова преторианцы, Преторианская гвардия в Древнем Риме. Как известно, когда императоры уничтожили остатки республики, Сенат и так далее, других инструментов властвования, кроме гвардии, оружия, не осталось — они впали в зависимость от тех людей, которые это оружие сжимали в своих руках. И Преторианская гвардия, как известно, на каком-то этапе меняла римских императоров как перчатки — там иногда по три-четыре императора в год меняли.
Путин уже движется в этом направлении. Полагаться исключительно на репрессии — это на самом деле не выход из ситуации в стратегическом плане. Но тем не менее в текущий момент продолжать войну они могут, возвращаясь к вашему вопросу.
— У нас есть традиционный вопрос. Я прошу ответить на него коротко и емко: а что после Путина?
— Скорее всего, какая-то форма коллективного руководства. Концентрацию власти в руках одного человека элиты постараются не допустить, как после Сталина — Хрущев, как после Мао Цзэдуна — Дэн Сяопин со своей командой.
Поэтому будет движение в направлении коллективного руководства и постепенная попытка раскрутить гайки, нормализовать отношения с обществом, с Западом, но при этом не теряя власти. Некая либерализация. Она не обязательно закончится демократизацией — в некоторых случаях, как в Испании после Франко, эта либерализация ведет к демократизации. В некоторых случаях, как в случае с хрущевской оттепелью или реформами Дэн Сяопина, либерализация происходит, а демократизации — нет.
Но тем не менее сам по себе режим становится мягким, гораздо более мягким, чем предшествующий — и становится возможно дышать. Будет попытка двинуться в этом направлении. Произойдет активизация оппозиции, в этот момент теоретически, в принципе, возможно что-то вроде тех событий, что мы наблюдали в Советском Союзе во время Перестройки.
Подписывайтесь на наш канал в Telegram.