Войну начинает федеральный центр, но её последствия всё чаще ложатся на регионы. Налоги, мобилизация, социальные выплаты и политическая ответственность — всё это оказывается на плечах субъектов. Меняет ли война баланс между Москвой и регионами? Эти и другие вопросы "Idel.Реалии" обсудили с руководительницей инициативы по анализу реформ на постсоветском пространстве при Центре Дэвиса Гарвардского университета Ириной Бусыгиной.
Ирина Бусыгина
Ирина Бусыгина — исследовательница, специалистка по российскому федерализму и отношениям между регионами и центром. Руководит инициативой по анализу реформ на постсоветском пространстве при Центре Дэвиса Гарвардского университета. Ранее была профессором сравнительной политики в Высшей школе экономики в Санкт-Петербурге. Ее исследования посвящены федерализму, регионализации, внутренней и внешней политике России, а также отношениям России и Европейского союза. Автор и соавтор ряда книг и научных публикаций о российском федерализме, региональной политике и трансформациях постсоветских государств.
— Татарстан отправляет в Москву почти две трети своих налогов, республика — в лидерах по количеству выявленных погибших на войне, при этом Кремль заставил ее изменить конституцию. Это федерализм или уже просто вертикаль власти?
Татарстан в 2025 году направил в федеральный центр 65,8% собранных на территории республики налогов, писали местные СМИ со ссылкой на данные Росстата. Согласно статистике, в прошлом году в республике было собрано 1,75 трлн рублей налогов. Из них 1,15 трлн рублей — или 65,8% — отправили в Москву; в Татарстане осталось чуть менее 599 млрд рублей (34,2%).
"Idel.Реалии" ведут подсчет погибших из Поволжья на российско-украинской войне. В нем лидирует Башкортостан, а вторым идет Татарстан с 7 954 установленными погибшими (по данным на 8 марта 2026 года).
— Я подозреваю, что это ни то и ни другое. Это, безусловно, не федерализм, потому что, условно говоря, в нормальной федерации... Во-первых, нормальная федерация — это демократическая федерация. Россия в любом случае не является демократической страной, а является страной с персоналистским политическим режимом. Уже поэтому это не федерализм.
Кроме того, федерализм подразумевает то, что называется "торгом". Это совсем не плохое слово — это слово совершенно нормальное. Почему-то в российском контексте слово "торг" имеет негативную коннотацию. Очень напрасно, потому что торг — это когда две стороны договариваются о чём-то. В Российской Федерации это бы подразумевало договор и постоянные, так сказать, приспособления этого договора к текущим обстоятельствам между регионами и Москвой. Этого не происходит. Поэтому не федерализм.
С другой стороны, можем ли мы называть это вертикалью власти? Если мы это называем так, мы очень сильно упрощаем ситуацию. На мой взгляд, особенностью отношений между центром и регионами является большое делегирование. То есть регионы не являются договаривающейся стороной, договороспособной стороной в отношениях с Москвой. Однако Москва делегирует им большие задачи; и всё большие задачи — особенно после начала [полномасштабной российско-украинской] войны.
Поэтому я бы сказала чуть более сложно. Сказала бы, что то, что существует в России, — это приспособление федеративных институтов к недемократической персоналистской политической системе. Вот так это для меня выглядит.
— Не выглядит ли это так, что Москва решает, как всё будет — я имею в виду, как будут строиться взаимоотношения между Москвой и регионами — при этом Москва начинает войну, а последствия должны брать на себя регионы?
— Абсолютно так и есть. Мне остаётся только согласиться с вами. Конечно, это так. И, конечно, это происходит потому, что война — исключительно федеральная повестка. Решение принимала Москва; точнее говоря, решение принимал, насколько я понимаю, вообще один человек. А регионы — да, берут на себя последствия.
Но хочу подчеркнуть — и это для меня важно — что регионы не являются бедными жертвами. Особенно я имею в виду не региональное население, которое является жертвой, а региональные администрации. Регионы — не жертвы, они агенты Кремля, они интегрированы в эту политическую систему, они научились жить по этим правилам и по этим правилам живут. И пересмотреть эти правила самостоятельно они не в состоянии.
Более того, что очень важно: любая альтернатива для регионов более опасна и более рискованна, чем текущий статус-кво. Поэтому этот статус-кво и сохраняется. Да, Москва делает, Москва, извините, напрягает регионы, но регионы соглашаются на эти правила игры.
— Вы руководите инициативой Центра Дэвиса по анализу реформ на постсоветском пространстве. Некоторые исследователи считают, что процесс распада СССР всё ещё продолжается. При этом вы, судя по вашим интервью, выступаете против дезинтеграции России. Как вы объясните жителям таких регионов, как Татарстан, Башкортостан или Чувашия, почему сохранение России — более предпочтительный сценарий?
— Вы знаете, я бы немножко переформулировала то, что вы сказали. Я не то чтобы выступала против распада России, но я категорически против того, чтобы эту тему обсуждали между прочим. Знаете, за столом сели, собрались и поговорили: а что бы нам Россию не развалить?
Это чрезвычайно сложная тема. Последствия этого распада на самом деле никто никогда, как мне представляется, очень серьёзно не обсуждал. Последствия могут быть самые плохие, в том числе и для российского населения. Потому что мы говорим не о дезинтеграции, мы говорим о неофрагментации пространства — примерно то, что происходило в 1990-е годы. А мы говорим — точнее вы сейчас сказали — о распаде.
И что после этого наступит? Будут ли признаны международным сообществом эти государства, которые, предположим, возникнут на руинах Российской Федерации? Что это вообще будет? Это нужно очень серьёзно прорабатывать, а не говорить об этом между прочим, как о возможно желательном сценарии. Любой нормальный, серьёзный сценарный подход требует изучения издержек и рисков осуществления того или иного сценария. Я стою на этом.
— Российская оппозиция или критики Кремля вообще рассматривают такой сценарий?
— Во-первых, насколько я знаю, все проекты будущего преобразования России выступают за федерализм. Я не знаю ни одного проекта оппозиции, который бы говорил: "А давайте мы в России восстановим централизованное управление". То есть это федерация, это парламентская республика и так далее.
Кроме того, тема, которая сильно связана с федерализмом, — это местное самоуправление. То есть вот такая децентрализация вплоть до местного самоуправления, а не только децентрализация на уровне регионов.
Я не знаю серьёзных проектов, которые бы обсуждали непосредственно распад России как распад и точка. Но я знаю проекты, которые обсуждают: поскольку федерация — это добровольный союз, по крайней мере, в теории, давайте мы распустим Россию, а потом она сама пересоберётся; по крайней мере, те регионы, которые захотят вступить в новую обновлённую демократическую федерацию, будут вместе.
А чтобы обсуждали распад как конечную точку — таких серьёзных проектов я не знаю.
— А есть какие-то исторические прецеденты, если мы посмотрим на историю новой России, то есть постсоветской России? Есть какой-то период, который можно назвать федерацией?
— Смотрите, идут очень большие дискуссии по поводу того, что такое наследие 1990-х годов. Но этих дискуссий явно недостаточно. Потому что там существует масса серьезнейших уроков, которые было бы очень полезно извлечь для будущих российских реформ, которые, я надеюсь, наступят.
Я бы назвала время 1990-х годов довольно хаотичной федерализацией. Но этот процесс был недоделан, он был остановлен. Почему он был остановлен — это большой разговор; если хотите, мы можем об этом поговорить.
В России проблема в том, что федерализм — точнее говоря, отношения центра и регионов — часто воспринимается как или сильный центр, или сильные регионы. И по этому маятнику мы ходим туда-сюда. Точнее говоря, уже не ходим с начала 2000-х годов, а в 1990-е годы равновесие было совсем другое.
Но очень большая сложность федерализма в том, что он подразумевает и сильный центр, и сильные регионы. То есть не или-или, а и-и. Федерализм — это сложный порядок. Федерализм построить сложно.
Поэтому, возвращаясь к вашему вопросу, я бы сказала, что недофедерализм, недоделанный федерализм существовал в 1990-е годы, особенно в первой их половине, а потом маятник скатился еще дальше в сторону — в сторону регионов, а потом начался попятный процесс централизации; федеративное строительство было фактически не просто заморожено, а реформа пошла вспять.
— Я просто пытаюсь вспомнить исторические события того времени. Например, непризнание итогов референдума о суверенитете в Татарстане или начавшаяся в 1994 году российско-чеченская война, потом вторая российско-чеченская война... В 1990-е годы так или иначе мы наблюдали какие-то очень странные вещи с точки зрения федерализма. Вы так не считаете?
— Мы наблюдали странные вещи не только с точки зрения федерализма. С точки зрения экономических реформ, приватизации мы тоже наблюдали очень странные вещи.
А могли ли мы эти вещи не наблюдать? Ведь распалась огромная страна, распалась внезапно. Распад Советского Союза никто не предсказывал. И вот он у вас распадается — и у тех людей, которых мы называем строителями нового государства, фактически нет никакого опыта. Они пытаются что-то построить, институты в огромной стране, которая находится в полном разобранном состоянии. При этом вы понимаете, что у вас нет прошлого, на которое вы могли бы опереться. Вы не можете опереться ни на прошлое Российской империи, ни на прошлое Советского Союза. Вы пытаетесь построить новые отношения между центром и регионами — новые абсолютно, новые исторически. Вы пытаетесь впервые в жизни ввести выборы на региональном уровне. И не только на региональном уровне, но и на общенациональном, конечно, тоже.
Конечно, это будет сопровождаться перекосами. Я с вами согласна, но у меня как-то отсутствует большое недоумение по этому вопросу — трудно было ожидать, что происходившее мы можем назвать процессом транзита, то есть перехода. Так он назывался раньше. Сейчас он так реже называется. Или процессом модернизации.
Но из истории мы прекрасно знаем, что провалов транзита гораздо больше — я имею в виду не Россию, а мировую практику, другие страны. Провалов гораздо больше, чем успехов. Успехов очень мало. Каждый успех обсуждается отдельно, про каждый успех написаны библиотеки. А провалов очень много. Вот и мы тоже провалились.
Мой призыв прост — извлечь из этого провала как можно больше важных уроков. Потому что именно этот провал 1990-х годов обеспечил то, что текущая российская власть сейчас подает 1990-е годы как страшное время, как "лихие 90-е", зачем реформы, зачем изменения, всё это страшно, вы будете страдать и так далее. Эхо этого провала сопровождает российское население все годы. Вы не просто провалились — вы создали себе плохие предпосылки для следующих реформ. Поэтому очень важно еще раз извлечь уроки.
Я считаю, что федерализм — я могу ошибаться, потому что я им занимаюсь — абсолютно ключевая вещь для такой страны, как Россия. Демократическая Россия невозможна без федерализма. Поэтому уроки должны быть извлечены. Потому что попыток бесконечных не будет. Но вы видите, что происходит, насколько быстро страна дегенерирует. Именно дегенерирует [вырождается] с точки зрения отношений центра и регионов.
— В марте 2025 года вы дали интервью Радио Свобода. В нём вы сказали, что российское государство практически не знает ограничений — так же, как оно обращается с пространством и территориями, оно обращается и с людьми, и с бизнесом. И эта неограниченность, по вашему мнению, во многом связана с огромными размерами страны. И в этой связи у меня вопрос: вы сказали, что демократия без федерализма невозможна, а возможен ли федерализм в России с учётом вот этого огромного пространства?
— Почему пространство мешает демократическим реформам и — наоборот — помогает авторитарным? Наверное, одна из самых больших и серьёзных проблем — это то, что в России очень трудно скоординировать региональные интересы. Просто потому, что эти регионы далеко друг от друга. Конечно, еще и потому, что традиции мало, в прошлом была слабая координация и так далее.
Но мы же понимаем, что один регион — будь это Татарстан, будь это другой регион — ничего не решает. Категорически нужна межрегиональная координация и кооперация между регионами. Вот этой координации в том числе и по причинам российского огромного размера очень сложно достичь. Поэтому всё, что нужно Москве, — просто препятствовать этой стратегически горизонтальной координации между регионами.
Еще одна вещь — это очень большие российские диспропорции. Диспропорции в уровнях социально-экономического развития, человеческого потенциала, демографического потенциала и так далее. Что это означает? Это означает, что Россия обречена на то, что в ней будет много бедных регионов. Бедные регионы трудно затащить в коалицию с богатыми. У них разные интересы. То есть вам нужна была бы региональная коалиция, но её трудно сформировать. Вы помните, наверное, в конце 1990-х годов была попытка сделать региональную коалицию "Отечество — Вся Россия"?
Избирательный блок "Отечество — Вся Россия" был создан в августе 1999 года в результате достижения договоренности между общероссийской политической общественной организацией "Отечество" (лидер — мэр Москвы Юрий Лужков) и общественно-политическим блоком "Вся Россия" (лидеры — президент Татарстана Минтимер Шаймиев, президент Башкортостана Муртаза Рахимов, президент Ингушетии Руслан Аушев, губернатор Петербурга Владимир Яковлев).
Чуть позже к блоку присоединились также Аграрная партия Россия и ряд партий, покинувших блок "Голос России" в знак протеста против курса Титова на союз с "Правым делом".
Председателем координационного совета блока "Отечество — Вся Россия" был избран бывший премьер-министр Евгений Примаков, сопредседателями — Лужков (от "Отечества") и Яковлев (от "Всей России").
— Да.
— И она провалилась. Возглавлялась она Шаймиевым и Лужковым. То есть это были Татарстан и Москва. Это был резкий взлёт популярности, когда все сказали: "Ах, впервые в российской истории регионы представляют из себя политическую силу". А потом так же быстро вся эта работа была свёрнута. Почему? Потому что коалиция была узкая. И те регионы, которые финансово зависели от Москвы, просто не пошли в эту коалицию. То есть получается, что у вас в коалиции принципиально мало регионов. Другие регионы вас не поддерживают.
Вы начали интервью с того, что сказали, что Татарстан отдаёт, кормит и так далее. А сколько регионов он кормит? Понимаете. А ситуация с войной еще и усугубила это. Вот это фактор тоже российской огромной территории. Очень сложно по объективным причинам сформировать общий региональный интерес.
— Что из этого следует? Что реальная федерация невозможна или как?
— Из этого следует то, что реальная федерация возможна, но построить её сложнее, чем в другой стране. Из этого следует, что важнейшим фактором (по крайней мере, для меня), с которого может начаться процесс реформирования, является ослабление Москвы, а не региональная революция, когда люди говорят: "Вот сейчас регионы пойдут на Москву". Они не пойдут на Москву.
Необходимым условием, предпосылкой является ослабление Москвы. Почему оно должно случиться — это огромный, наверное, самый ключевой вопрос. Но это первое — то есть [резюмируем как:] "возможно, но очень сложно".
Второе — предпосылка ослабления Москвы.
И третье — регионы должны перестать быть консервативной силой, которой они сейчас являются. Регионы должны сформировать свои собственные интересы вместе как коалиция, а не отдельный регион, дистанцирующийся, как вы говорите, от Москвы, потому что это просто политическое самоубийство; а, может быть, даже и не политическое, а физическое. И никто этим заниматься не будет.
— Но, например, Канада — тоже большое пространство, тоже федерация. Почему у Канады получается, а у России, по крайней мере, пока — нет?
— Вы же знаете ответ на этот вопрос, правда? Мы же с вами вместе его знаем. Канада — это не только демократия, это либеральная демократия. Это одна из самых либеральных стран, которая, как мне представляется (возможно, я здесь ошибаюсь), именно в силу своего либерализма имеет довольно серьезные проблемы с федерализмом, а именно проблему Квебека.
И мы понимаем, что основная интрига канадского государства — это комбинация англоканадцев и франкоканадцев, а франкоканадцы проживают в большинстве своем в Квебеке. И Квебек уже давно предпринимает попытки отделиться от Канады. До сих пор это каким-то образом удавалось купировать. И тем не менее референдумы проходят, просто референдумы, извините за грубое слово, как-то на соплях. То есть примерно одинаковое количество [выступает] за отделение Квебека и за сохранение Квебека в составе канадской федерации, но за сохранение всё-таки чуть больше.
Что это мне показывает? Что есть институты и договорённости. То есть Квебеку канадское правительство постоянно идёт на некие уступки. Это переговорный процесс. Почему этот переговорный процесс возможен? Потому что это демократия. Это не просто федерация, это демократическая федерация. И в характере политического режима и есть основное отличие.
В России не только так называемый глубокий авторитаризм, в России персоналистский политический режим, который чреват тем, что центр — точнее говоря, лидер — не видит никого в качестве полноценных партнеров по дискуссии, по переговорам: не только регионы, но и всех других акторов.
— Вы сказали, что принципиальное различие между Канадой и Россией заключается в том, что Канада — это всё-таки либеральная демократия. Но я думаю о том, что с учётом бэкграунда Россию часто характеризуют как империю. В этом есть какая-то разница, и можно ли это преодолеть?
— Нет ничего более тяжелого, чем преодоление наследия. Это один из самых сложных вопросов. В России имперского наследия действительно очень много. Россия, безусловно, не является классической империей, я бы сказала. Но она использует "империяподобные" институты. Отсутствие горизонтальной координации между субъектами федерации, между территориями — это типичный признак империи. Отсутствие процесса договоренностей и процесса торга — когда у вас только империя, только метрополия выступает единственным законодателем правил, тем, кто их формирует — в этом тоже много имперского.
А Канада ведь не была империей. Канада, напротив, была колонией. И федерализм с этим тоже связан. Еще прекрасный пример — США. Тут федерализм сложился, в частности, потому, что происходило освобождение от колониального наследия. Но США были не империей, а колонией Великобритании. То есть вот это прошлое — то, что называется "legacy" — играет принципиально другую роль, просто противоположную.
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ: Почему России так трудно признать собственный колониализм — и при чём здесь Иван Грозный, Ленин и Сталин? Объясняет эксперт. Часть II— В 2024 году вы в соавторстве писали статью под названием "Отношения центра и регионов в России во время войны: есть ли признаки эрозии модели?". Вы писали, что рост популярности губернаторов и их зависимость от местной поддержки могут изменить баланс между центром и регионами. Может ли это в перспективе привести к тому, что региональные элиты начнут, с одной стороны, дистанцироваться от федерального центра, но, с другой, начнут как-то устанавливать горизонтальные связи и делать что-то в своих интересах?
— Мы с моим соавтором Михаилом Филипповым специально использовали более осторожное слово. Мы не говорили "изменение баланса", мы говорили "эрозия". Эрозия — это такая постепенная дегенерация модели.
Почему мы решили думать в этом направлении? Потому что, как нам казалось и кажется до сих пор, война привела к тому, что губернаторы получили другие задачи. Ведь до войны губернаторы виделись в основном как такие технократы-менеджеры. Такие пассивные агенты центра, когда администрация президента спустила инструкции — и регионы слепо им следуют. Такие вот менеджеры. Слово "технократы" использовалось постоянно.
Нам показалось и кажется до сих пор, что война изменила задачи для губернаторов. Теперь, в ходе войны, они должны объяснять, они должны разговаривать, они должны предпринимать массу каких-то действий, которые делают их гораздо более публичными политиками, чем технократами. И мы говорили, что подобная эрозия теоретически возможна.
Но я хочу еще раз повторить свою мысль. Предпосылкой пересмотра баланса является ослабление Москвы. Когда губернаторы будут уверены в том, что Москва сидит не так, как сидела, и не аккумулирует устойчиво — повторяю, устойчиво — ту власть, которую она аккумулирует, тогда регионы могут выбрать себе другие стратегии.
Сейчас они выбирают себе наиболее рациональную стратегию — жить по тем правилам, которые [определены сверху]. Они же не самоубийцы, они рациональные игроки. И то, что они делают, рационально. Может возникнуть другая рациональность — и тогда будут другие стратегии. Тогда они будут заинтересованы в том, чтобы строить горизонтальные связи и в том, чтобы делать какой-то вызов Москве. Но как бы инициативный первый шаг — это всё-таки ослабление Москвы.
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ: "Хабиров вытащит кучу претензий к Москве на раз". Аббас Галлямов — о региональных элитах и России после Путина— Татарстанская политическая элита исторически глубоко интегрирована в общефедеральную. В постсоветский период в высшем руководстве страны было немало представителей татарского происхождения — от федеральных министров до вице-премьеров и руководителей ключевых институтов. В этой связи насколько реалистичной вам представляется перспектива какой-то самостоятельной политической линии татарских элит?
— Вы меня толкаете на неверную дорогу спекуляций, но мы с вами по ней сделаем сейчас несколько шагов. Мне кажется, интегрированность татарстанской части элиты в общефедеральную — очень интересная практическая проблема для изучения и интересная особенность Татарстана, потому что я других подобных регионов и не знаю.
Вопрос в том, насколько это связано с будущим потенциально ожидаемым или каким-то дистанцированием татарстанской элиты от Москвы. Мне кажется, эти вещи просто мало связаны. Нам нужно смотреть не на тех татарстанцев или татар, которые находятся в Москве, а на тех, которые сидят в Татарстане. Потому что мы ожидаем вообще-то каких-то действий или хотели бы, чтобы они предприняли какие-то действия. И здесь я еще раз могу повторить, что Татарстан так же встроен в российскую модель центр-региональных отношений и вообще в российскую систему, как и другие регионы.
С другой стороны (и здесь будет такая спекуляция с моей стороны), мне кажется, что протест, такой очень потенциальный, очень латентный, очень скрытый, даже не протест, а недовольство — есть. И именно в Татарстане. Неслучайно Татарстан был пионером федерализации, как называли это в 1990-е годы. Регион очень развитый, развиты и элиты. И ситуация, которая сложилась сейчас, вообще-то не может их устраивать. Примите это как такую просвещённую или любую интуицию.
Мне представляется, что такого недовольства довольно много. Другое дело, что оно находится в латентной форме, оно скрыто. Его нужно раскрыть. Раскрыть его может — еще раз — ослабление Москвы. Но оно есть. Просто демонстрировать это недовольство сейчас — это идти на самоубийство. Это был бы просто абсолютно нерациональный шаг.
Но недовольство, я считаю, есть: и в Татарстане, и в Башкортостане, и в ряде других регионов. И у этого недовольства, если мы с вами в ходе данного разговора много смотрели на прошлое, то прошлое 1990-х годов, конечно, ушло, но в некотором смысле оно сохранилось и тоже оказывает какое-то влияние на настоящее и будущее. Поэтому вот так.
— Вы не могли бы объяснить, что вы подразумеваете под "ослаблением центра"? Это ослабление экономики, ослабление армии, что это?
— Я бы представляла себе это как раскол в элитах. Давайте вот так поговорим. То есть сейчас, по моим представлениям, есть Путин, который медиирует [выступает посредником] между разными политическими группами. И у него это получается. И нет ни одной группы, которая могла бы бросить ему вызов. Это достаточно монолитные элиты, которые сложились; при этом я уверена, что внутри себя они друг друга ненавидят. То есть там тоже нет общего интереса — там разные представления о будущем. Ведь не только у нас с вами есть представления о будущем, правда? У них тоже они есть; и я подозреваю, что эти представления очень разные.
Но их элитные конфликты и расколы пока успешно медиируются Путиным; и их нет. При каких-то условиях... Это может быть окончание войны... Может быть окончание войны и другие задачи? Может быть. Может быть экономический кризис? Может быть. Но у нас же тут такая цепочка: то есть вот эти объективные обстоятельства — влияние санкций, экономический кризис, непонятно, что делать после войны — должны привести к расколу элит.
Мы с вами опять-таки вспомним 1990-е годы, ведь что как бы замотивировало всё это? Глубокий экономический кризис. А почему он сложился? Потому что в Москве возник этот самый силовой вакуум. Вот, что нужно. Чтобы завертелась какая-то, как сейчас говорят, "движуха", необходимо, чтобы в элитах произошел какой-то хотя бы минимальный раскол.
И тогда у регионов тоже возникнут новые возможности. То есть они смогут либо формировать свой интерес, либо присоединиться к каким-то группам в центре, которые будут оспаривать позиции друг у друга. Это будет борьба за власть, понятное дело. Вот пока в Москве в этом смысле, к сожалению, мертво. А когда там будет не мертво, когда эти расколы и конфликты выйдут на поверхность, тогда мы можем говорить об ослаблении Москвы.
— У меня есть традиционный вопрос. Я прошу ответить на него коротко и ёмко. А что после Путина?
— Я сейчас хочу вас расстроить. Вы готовы к этому?
— Конечно.
— Конечно. Вы даже конечно готовы. Я сама-то к этому не готова.
— Мы к любым мнениям готовы, мы все-таки медиа.
— Мы же реалисты. Я подозреваю, что после Путина, если это не будет обрушение, то у нас в Конституции написано, что после него будет Мишустин. А потом должны будут быть выборы. А вообще вот кто у нас станет преемником — это понятно.
Он может быть оспорен. Вот здесь у нас возникает развилка. Вот если он будет оспорен другими группами — армейскими, ФСБ-шными, я не знаю, какими — тогда как раз начнется то, о чем я говорила: вот эти конфликты, вот этот вакуум. Что будет в результате построено, мы не знаем. Это один вариант — то есть развилка.
Если Мишустин оспорен не будет, то я подозреваю, что регионы довольно быстро скоординируются вокруг него — и в результате мы получим тот же самый путинизм. Возможно — поскольку всё-таки это политик совсем другого типа — без таких вот страшных внешнеполитических проявлений, без войны.
Но, в принципе, система тогда не изменится. Потому что, по нашему с моим соавтором убеждению, эту систему нельзя реформировать, её можно только развалить. А развал её, скорее всего, будет происходить в тяжелых условиях — и к этому тоже надо быть готовым. Вот такие мои не очень оптимистические [прогнозы].
Подписывайтесь на наш канал в Telegram.